• Получайте новые задания от "Жирафенка" прямо на почту!Зарегистрируйтесь!
  • Меню сайта

    Будни

    Детство Тёмы

    Будни

    Мелкий ноябрьский дождь однообразно барабанил в окна.

    На больших часах в столовой медленно-хрипло пробило семь часов утра.

    Зина, поступившая в том же году в гимназию, в форменном коричневом платье, в белой пелеринке, сидела за чайным столом, пила молоко и тихо бурчала себе под нос, постоянно заглядывая в открытую, лежавшую перед ней книгу…

    Когда пробили часы, Зина быстро встала и, подойдя к Тёминой комнате, проговорила через дверь:

    – Тёма, уже четверть восьмого.

    Из Тёминой комнаты послышалось какое-то неопределенное мычание.

    Зина возвратилась к книге, и снова в столовой раздался тихий, равномерный гул ее голоса.

    В комнате Тёмы царила мертвая тишина.

    Зина опять подошла к двери и энергично произнесла:

    – Тёма, да вставай же!

    На этот раз недовольным, сонным голосом Тёма ответил:

    – И без тебя встану!

    – Осталось всего пятнадцать минут, я тебя ни одной минуты не буду ждать. Я не желаю из-за тебя каждый раз опаздывать.

    Тёма нехотя поднялся.

    Надев сапоги, он подошел к умывальнику, раза два плеснул себе в лицо водой, кое-как обтерся, схватил гребешок, сделал небрежный раздел сбоку – кривой и неровный, несколько раз чеснул свои густые волосы; не докончив, пригладил их нетерпеливо руками, и одевшись, застегивая сюртук на ходу, вошел в столовую.

    – Мама приказала, чтоб ты непременно стакан молока выпил, – проговорила Зина.

    Тёма только сдвинул молча брови.

    – Я не буду такой бурды пить… Пей сама! – ответил Тёма, толкая поданный Таней стакан чаю.

    – Артемий Николаевич, мама крепкий чай не позволяют.

    Тёма посидел несколько мгновений, затем решительно вскочил, взял чайник и подлил себе в стакан крепкого чаю.

    Таня посмотрела на Зину, Зина на Тёму; а Тёма, довольный, что добился своего, макал в чай хлеб и ел его, ни на кого не глядя.

    – Молоко будете пить? – спросила Таня.

    – Полстакана.

    После молока Зина встала и, решительно проговорив: «Я больше ни минуты не жду», – начала спешно собирать свои тетради и книги.

    Тёма не спеша последовал ее примеру.

    Брат и сестра вышли в подъезд, где давно уже ждал их со всех сторон закрытый, точно облитый водой, экипаж, мокрая Буланка и такой же мокрый, сгорбившийся, одноглазый Еремей.

    В экипаж исчезли сперва Зина, а за ней Тёма.

    Еремей застегнул фартук и поехал.

    Дождь уныло барабанил по крыше экипажа. Тёме вдруг показалось, что Зина заняла больше половины сиденья, и потому он начал полегоньку теснить Зину.

    – Тёма, что тебе надо? – спросила будто ничего не понимавшая Зина.

    – Ну, да ты расселась так, что мне тесно!

    И Тёма еще сильнее нажал на Зину.

    – Тёма, если ты сейчас не перестанешь, – проговорила Зина, упираясь изо всех сил ногами, – я назад поеду, к папе!..

    Тёма молча продолжал свое дело. Сила была на его стороне.

    – Еремей, поезжай назад! – потеряв терпение, крикнула Зина.

    – Еремей, пошел вперед! – закричал в то же время Тёма.

    – Еремей – назад!

    – Еремей – вперед!

    Окончательно растерявшийся Еремей остановился и, заглядывая через щель единственным глазом к своим неуживчивым седокам, проговорил:

    – Ну ей-же-богу, я слизу с козел, и идьте, як хотыте, бо вже не знаю, кого и слухаты!

    Внутри экипажа все стихло. Еремей поехал дальше. Он благополучно добрался до женской гимназии, где сошла Зина. Тёма поехал дальше один.

    Фантазия незаметно унесла его далеко от действительности, на необитаемый остров, где он, всласть навоевавшись с дикарями и со всевозможными чудовищами мира, надумался наконец умирать.

    Умирать Тёма любил. Все будут жалеть его, плакать; и он будет плакать… И слезы вот-вот уж готовы брызнуть из глаз Тёмы… А Еремей давно уже стоит у ворот гимназии и удивленным глазом смотрит в щелку. Тёма испуганно приходит в себя, оглядывается, по царящей тишине во дворе соображает, что опоздал, и сердце его тоскливо замирает. Он быстро пробегает двор, лестницу, проворно снимает пальто и старается незамеченным проскользнуть по коридору.

    Но высокий Иван Иванович, размахивая своими длинными руками, уже идет навстречу. Он как-то мимоходом ловит за плечо Тёму, заглядывает ему в лицо и лениво спрашивает:

    – Карташев?

    – Иван Иванович, не записывайте, – просит Тёма.

    – Учитель же все равно запишет, – отвечает флегматично Иван Иванович, у которого не хватает духу прямо отказать.

    – У нас батюшка… я попрошу…

    Иван Иванович нерешительно, нехотя говорит:

    – Хорошо…

    Тёма отворяет большую дверь и как-то боком входит в свой класс. Его обдает спертым, теплым воздухом, он торопливо кланяется батюшке и спешит озабоченно на свое место.

    По окончании урока маленькая фигурка бежит за священником:

    – Батюшка, сотрите мне abs./Abs — отсутствует (от лат. absens)./

    Батюшка идет, переваливаясь с боку на бок, не спеша откидывает свою шелковую рясу, достает платок, сморкается и спрашивает Тёму:

    – А зачем же вы опаздываете?

    За Тёмой и батюшкой, толкаясь, бежит целый хвост любопытных учеников. Всякому интересно хоть одним ухом послушать, в чем дело.

    – У нас часы отстают, – отвечает Тёма, понижая голос так, чтобы другие не слышали. – Я теперь их поставлю на четверть часа вперед.

    – Вы часов не портите, а лучше сами вставайте на четверть часа раньше, – говорит батюшка и исчезает в дверях учительской.

    Хвост фыркает.

    Тёма подавляет недоумение, делает беспечную физиономию перед насмешливо смотрящими на него учениками и спешит в класс. Там он садится на свое место, поднимает оба колена, упирается ими в скамью и, стараясь смотреть равнодушно, вдумывается в смысл батюшкиных слов.

    Вахнов свернул бумажку и, помочив ее слюнями, водит ею вокруг шеи и лица Тёмы. Тёма досадливо говорит:

    – Ну, отстань же!

    Но Вахнов не отстает.

    – Ну, что ты за свинья! – говорит Тёма.

    В ответ Вахнов хватает Тёму за руку и выкручивает ее ему за спину. У Тёмы закипает бессильная злоба, ему хочется «треснуть» Вахнова, и он пускается на хитрость.

    – Ну, оставь же, – повторяет уже ласково Тёма.

    Вахнов смягчается, снисходительно дает Тёме щелчок и выпускает его руку. Тёма быстро вскакивает на скамью и, «треснув» Вахнова, мчится от него по скамьям. Верзила Вахнов несется за ним. Тёма прыгает на пол и бросается к двери. Вахнов настигает его, мнет и со всего размаха бьет ладонью по лопаткам.

    – Ну, что ты за свинья?! – говорит тоскливо Тёма.

    Вахнов отвечает увесистыми шлепками.

    – Оставь же, – уже жалобно молит Тёма. – Ну, что ты меня мучишь?

    В голосе Тёмы слышатся Вахнову слезы. Ему делается жаль Тёму.

    – Му-мочка! – говорит Вахнов и опять, уже от избытка чувств, тискает Тёму.

    По коридору идет молодой, в очках, учитель латинского языка Хлопов. При входе учителя все уже по местам. Хлопов внимательно осматривает класс, быстро делает перекличку, затем сходит с своего возвышения и весь урок гуляет по классу, не упуская ни на мгновение никого из виду. Проходя мимо скамьи, где сидит маленький с кудрявой головой и потешной птичьей физиономией Герберг, учитель останавливается, нюхает воздух и говорит:

    – Опять чесноком воняет?!

    Герберг краснеет, так как аромат несется из его ящика, где лежит аппетитный кусок принесенной им для завтрака фаршированной щуки.

    – Я вас в класс не буду пускать! Что это за гадость?! Сейчас же вынесите вон! – И, помолчав, говорит вслед уносящему свое лакомство Гербергу:

    – Можете себе наслаждаться, когда уж так нравится, дома.

    Ученики фыркают, смотрят на Герберга, но на лице последнего, кроме непонимания: как может не нравиться такая вкусная вещь, как фаршированная щука, – ничего другого не отражается. Тёма с любопытством смотрит на Герберга, потому что он сын Лейбы, и Тёма, постоянно видевший Мошку за прилавком отца, никак не может освоиться с фигурой его в гимназическом сюртуке.

    – Корнев, склоняйте, – говорит учитель.

    Корнев встает, перекашивает свое и без того некрасивое, вздутое лицо и кисло начинает хриплым, низким голосом.

    Учитель слушает и раздраженно морщится.

    – Да что вы скрипите, как немазаная телега? Ведь, наверно же, во время рекреации умеете говорить другим голосом.

    Корнев прокашливается и начинает с более высокой ноты.

    – Иванов, продолжайте…

    Сосед Тёмы, Иванов, встает, смотрит своими косыми глазами на учителя и продолжает.

    – Неверно! Вахнов, поправить!

    Вахнов встрепанно вскакивает и молчит.

    – Карташев!

    Тёма вскакивает и поправляет.

    – Ну? Дальше!

    – Я не знаю, – угрюмо отвечает Иванов.

    – Вахнов!

    – Я вчера болен был.

    – Болен, – кивает головой учитель. – Карташев!

    Тёма встает и вздыхает: недаром он хотел повторить перед уроком – все выскочило из головы.

    – Ну, не знаете, говорите прямо!

    – Я вчера учил.

    – Ну, так говорите же!

    Тёма сдвигает брови и усиленно смотрит вперед.

    – Садитесь!

    Учитель в упор осматривает Вахнова, Карташева и Иванова.

    Вахнов самодовольно водит глазами из стороны в сторону. Иванов, сдвинув брови, угрюмо смотрит в скамью. Затянутый, бледный Тёма огорченно, пытливо всматривается своими испуганными голубыми глазами в учителя и говорит:

    – Я вчера знал. Я испугался…

    Учитель пренебрежительно фыркает и отворачивается.

    – Яковлев, фразы!

    Встает первый ученик Яковлев и уверенно и спокойно говорит:

    – Asinus excitatur baculo.

    – Швандер! Переводите.

    Встает ненормально толстый, упитанный, чистенький мальчик. Он корчит болезненные рожи и облизывается.

    – Пошел облизываться! Да что вы меня есть собираетесь, что ли?!

    Ученики смеются.

    Швандер судорожно нажимает большой палец на скамью, делает усилие и говорит:

    – Осел…

    – Ну?

    – Погоняется…

    Швандер делает еще одну болезненную гримасу и кончает:

    – Палкою.

    – Слава богу, родил.

    Вторая половина урока посвящается письменному ответу.

    Учитель ходит и внимательно следит, чтобы не списывали. Глаза его встречаются с глазами Данилова, в которых вдруг что-то подметил проницательный учитель.

    – Данилов, дайте вашу книжку.

    – У меня нет книжки, – говорит, краснея, Данилов и неловко поднимается с места, зажимая в то же время коленями латинскую грамматику.

    Учитель заглядывает и собственноручно вытаскивает злополучную книгу.

    Данилов сконфуженно смотрит в скамью.

    – Тихоня, тихоня, а мошенничать уже научился, Стыдно! Станьте без места!

    Симпатичная сутуловатая фигура Данилова как-то решительно идет к учительскому месту и становится лицом к классу. Его сконфуженные красивые глаза смотрят добродушно и открыто прямо в глаза учителю.

    Раздается давно ожидаемый, отрадный для ученического слуха звонок.

    – К следующему классу…

    Учитель задает по грамматике, потом фразы с латинского на русский, затем сам диктует с русского на латинский и, отняв еще пять минут из рекреационных, наконец уходит.

    Больше всего огорчают учеников эти лишние пять минут.

    После урока Хлопова как-то мало оживления. Большинство сидит в любимой позе – с коленками, упертыми в скамью, и устало, бесцельно смотрит.

    На учительском возвышении неожиданно появляется старый, толстый учитель русского языка.

    – У попугая на шесте было весело! – монотонно, нараспев тянет он и чешет свою лысину о приставленную к ней линейку.

    Тёме с Вахновым тоже весело, и никакого дела им нет ни до попугая, ни до учителя, ни до его системы, в силу которой учитель считал необходимым прежде всего ознакомить детей с синтаксисом.

    – Герберг, где подлежащее?

    – На шесте, – вскакивает Герберг и впивается своей птичьей физиономией в учителя.

    – Дурак, – тем же тоном говорит учитель, – ты сам на шесте…. Карташев!..

    Тёма, только что получивший в самый нос щелчок, встрепанно вскакивает и в то же мгновение совсем исчезает, потому что Вахнов ловким движением своей ноги стаскивает его на пол.

    – Карташев, ты куда девался? – кричит учитель.

    Тёма, красный, появляется и объясняет, что он провалился.

    – Как ты мог провалиться, когда под тобою твердый пол?

    – Я поскользнулся…

    – Как ты мог поскользнуться, когда ты стоял?

    Вместо ответа Тёма опять едет под скамью. Он снова появляется и с ожесточенным отчаянием смотрит украдкой на Вахнова. Вахнов, положив локоть на скамью, прижимает ладонью рот, чтобы не прыснуть, и не смотрит на Тёму. Тёма срывает сердце незаметным пинком Вахнову в плечо, но учитель увидел это и обиделся.

    – Карташеву единицу за поведение.

    Лысая, как колено, голова учителя наклоняется и ищет фамилию Карташева. Тёма, пока учитель не видит, еще раз срывает свой гнев и теребит Вахнова за волосы.

    – Карташев, где подлежащее?

    Тёма мгновенно бросает Вахнова и ищет глазами подлежащее.

    Яковлев, отвалившись вполуоборот с передней скамьи, смотрит на Тёму. «Подскажи!» – молят глаза Тёмы.

    – У попугая, – шепчет Яковлев, и ноздри его раздуваются от предстоящего наслаждения.

    – У попугая, – подхватывает радостно Тёма.

    Общий хохот.

    – Дурак, ты сам попугай… С этих пор Карташев не Карташев, а попугай. Герберг не Герберг, а шест. Попугай на шесте – Карташев на Герберге.

    Класс хохочет. Яковлев стонет от восторга.

    Толстая, громадная фигура учителя начинает слегка колыхаться. Добродушные маленькие серые глаза прищуриваются, и некоторое время старческое «хе-хе-хе» несется по классу.

    Но вдруг лицо учителя опять делается серьезным, класс стихает, и тот же монотонный голос нараспев продолжает:

    – В классе – где подлежащее?

    Гробовое молчание.

    – Дурачье, – добродушно, нараспев говорит учитель. – Все попугаи и шесты. Сидят попугаи на шестах.

    Между тем Тёма не спускает глаз с Яковлева.

    – Разве он смеет подсказывать глупости? – не то советуется, не то протестует Тёма, обращаясь к Вахнову.

    Как только раздается звонок, он бросается к Яковлеву:

    – Ты смеешь глупости подсказывать?!

    – А тебе вольно повторять, – пренебрежительно фыркает Яковлев.

    – Так вот же тебе! – говорит Тёма и со всего размаха бьет его кулаком по лицу. – Теперь подсказывай!

    Яковлев первое мгновенье растерянно смотрит и затем порывисто, не удостоивая никого взглядом, быстро уходит из класса. Немного погодя появляется в дверях бритое, широкое лицо инспектора, а за ним весь в слезах Яковлев.

    – Карташев, подите сюда! – сухо и резко раздается в классе.

    Тёма поднимается, идет и испуганно смотрит в выпученные голубые глаза инспектора.

    – Вы ударили Яковлева?

    – Он…

    – Я вас спрашиваю: ударили вы Яковлева?

    И голос инспектора переходит в сухой треск.

    – Ударил, – тихо отвечает Тёма.

    – Завтра на два часа без обеда.

    Инспектор уходит. Тёма, воспрянувший от милостивого наказания, победоносно обращается к Яковлеву и говорит:

    – Ябеда!

    – А по-твоему, ты будешь по морде бить, а тебе ручки за это целовать? – грызя ногти и впиваясь своими маленькими глазами в Тёму, ядовито-спокойно спросил Корнев.

    Вошел новый учитель – немецкого языка, Борис Борисович Кноп. Это была маленькая, тщедушная фигурка. Такие фигурки часто попадаются между фарфоровыми статуэтками: в клетчатых штанах и синем, с длинными узкими рукавами, фраке. Он шел тихо, медленною походкой, которую ученики называли «раскорякой».

    В Борисе Борисовиче ничего не было учительского. Встретив его на улице, можно было бы принять его за портного, садовника, мелкого чиновника, но не за учителя.

    Ученики ни про одного учителя ничего не знали из его домашней жизни, но про Бориса Борисовича знали всё. Знали, что у него жена злая, две дочки – старые девы, мать – слепая старуха, горбатая тетка. Знали, что Борис Борисович бедный, что он трепещет перед начальством не хуже любого из них. Знали и то, что Борису Борисовичу можно перо смазывать салом, в чернильницу сыпать песок, а в потолок, нажевав бумаги, пускать бумажных чертей.

    В последнее время Борис Борисович стал заметно подаваться.

    Сделав перекличку, он с трудом сошел с возвышения, на котором стоял его стол, и расслабленно, по-стариковски, остановившись перед классом, начал не спеша вынимать из заднего кармана фрака носовой платок.

    Высморкавшись, Борис Борисович поднял голову и обратился к ученикам с благодушной речью, в которой предложил им не шуметь, слушать спокойно урок и быть хорошими, добрыми детьми.

    – Пожалуйста, – кончил Борис Борисович, и в голосе его зазвучала просьба усталого, больного человека.

    Но Борис Борисович сейчас же спохватился и уже более строго прибавил:

    – А кто не захочет смирно сидеть, того я без жалости буду совсем строго наказывать.

    Несколько минут все шло хорошо. Болезненный вид учителя смирил учеников. Но Вахнов, уже наладив опытной рукой перо, издал им тонкий, тревожный, хорошо знакомый учителю звук.

    Борис Борисович вскипел.

    – Вы свиньи, и с вами нельзя по-человечески говорить… Вы тогда только чувствуете уважение к человеку, когда он вас вот как душить будет.

    И, дрожа от бешенства, Борис Борисович поднял свой кулачок и показал, как будет душить.

    – Ах ты, немецкая селедка! – прошептал кто-то и, разжевав бумагу, искусно влепил ее в борт фрака Бориса Борисовича.

    Учитель опешил. Несколько секунд длилось молчание.

    – Хорошо, – наконец как-то подавленно проговорил он. – Я вот так с этим и пойду к директору. Я покажу ему это. Я расскажу ему, что вы со мной делаете, как вы меня мучаете. Я приведу его в класс, и пусть он сам смотрит на всех этих чертей (учитель показал на висевших по потолку на ниточке чертей), на это перо и на эту чернильницу, и я скажу, что самый главный и злой, самый грубый, бессмысленный скот – это Вахнов.

    – За что вы ругаетесь?! – вскочил Вахнов. – Вы всегда надо мной издеваетесь. Я ничего не делаю, а вы ругаетесь.

    И Вахнов вдруг завыл благим матом.

    Учитель растерялся и полез в карман за табакеркой. Он медленно вынул ее из кармана, постучал по ней пальцем, открыл крышку, достал щепотку табаку и, не сводя глаз с Вахнова, начал потихоньку нюхать. Вахнов продолжал выть, внимательно наблюдая сквозь пальцы учителя.

    – Я пойду жаловаться инспектору, – проговорил Вахнов, перестав вдруг завывать, и порывисто направился к двери.

    – Вахнов, назад! – остановил его нерешительно учитель.

    – А за что вы ругаетесь? Вы меня поймали? Когда поймаете…

    – А не пойман, так не вор? Эхе-хе… Вахнов… Нехорошо…

    В ответ Вахнов, садясь на место, дернул за перо.

    – Ты и теперь скажешь, что не ты.

    – Теперь я со злости.

    – Со злости? – огорченно переспросил учитель и покачал головой. – Вахнов, Вахнов…

    Учитель глубоко вздохнул и задумался.

    Вахнов начал пищать так, как пищат маленькие, еще слепые щенки.

    – Ва-а-хнов!.. – уныло проговорил учитель.

    – Я давно знаю, что я Вахнов.

    – Ты знаешь… Ты много знаешь… У тебя хорошее сердце, Вахнов… Сердце лошади… иди жалуйся.

    Борис Борисович закрыл глаза и опустил голову на руки. Он чувствовал какой-то особенный упадок сил.

    – Иди жалуйся на меня, – повторил он снова, с трудом открывая глаза. – Иди скажи, что тебе надоел старый, больной Борис Борисович, у которого пять человек на плечах…

    Вахнов опять задергал перо.

    Учитель бессильно опустил голову.

    – Да брось, – обратился к Вахнову Касицкий, – ведь болен же человек!

    Но на Вахнова нашло. Он, спрятав голову под скамью, начал хрюкать.

    Борис Борисович беспомощно оглянулся.

    – Послушай ты, идиот! – вскочил Корнев, обращаясь к Вахнову. – Господа, да уймите же его! – обратился он к ближайшим товарищам Вахнова.

    Серб Августич, сорвавшись с места, каким-то клубком подлетел к Вахнову и, как зверь, скаля зубы, с налитыми кровью глазами, прохрипел своим твердым наречием:

    – Скотына! Убью!

    Вахнов так и обмер.

    – Дрань!

    – Я больной, – прошептал тихо Борис Борисович, – пожалуйста, скорее позовите надзирателя.

    Августич бросился в коридор. Дети испуганно стихли.

    – Ничего, ничего, это пройдет, – тоскливо шептали побелевшие губы учителя.

    В классе воцарилась мертвая тишина. Учитель точно застыл, наклонившись и едва держась рукой за край стола. Весь класс замер в неподвижных позах, и только бумажные черти, подвешенные к потолку и приводимые в движение сквозняком, тянувшим из отворенной в коридор двери, медленно и беззвучно раскачивались над головой больного.

    – Пожалуйста… – тоскливо обратился учитель к вошедшему Ивану Ивановичу. – Я немножко болен. Пожалуйста, помогайте мне.

    И учитель с помощью надзирателя, грузно опершись на его руку, медленно и тихо потащился из класса.

    Последний урок был Томылина – учителя естественной истории.

    Ученики свободно и непринужденно встретили входившего средних лет, представительного, полного учителя.

    Он шел и легко, красиво нес в своих руках фигуры разных зверей. Положив их на стол, он вынул чистый, белый платок, смахнул им пыль с рукавов своего, безукоризненно сидевшего на нем, синего фрака и вытер руки. Еще на ходу, окинув весело класс, он бросил свое обычное, как будто небрежное:

    – Здравствуйте, дети!

    Но это «здравствуйте, дети!» током пробежало по детским сердцам и заставило их весело встрепенуться.

    Сделав перекличку, учитель поднял голову и проговорил:

    – Я принес вам, дети, прекрасный экземпляр чучела очковой змеи.

    Учитель взял коробку и осторожно вынул змею. Он высоко поднял руку, и ученики приподнялись, с напряжением всматриваясь в страшную змею с большими желтыми, точно в очках, глазами.

    – Очковая змея, – проговорил учитель, – ядовита. Укус ее смертелен. Яд помещается, так же как и у других ядовитых змей, в голове, возле зубов.

    Томылин нажал пружинку, и змея открыла рот.

    – Просунь осторожно палец, – сказал Томылин, обращаясь к Августичу. – Не бойся…

    Когда Августич просунул палец, Томылин отпустил пружину, и змея снова закрыла рот.

    Августич нервно отдернул палец. Все и Томылин рассмеялись.

    – Ты видишь на своем пальце черные полоски: это безвредная, простая жидкость, заменяющая собою яд. Теперь смотри, как этот яд из головы проходит в зубы змеи.

    Учитель поднял часть кожи на голове змеи, и Августич чрез стеклянный череп увидел возле зубов маленькое черное пятнышко с тоненькими ниточками, исчезавшими в зубах.

    Ученики вскочили с своих мест и наперебой спешили заглянуть в аппарат.

    – Не теснитесь, всем покажу, – произнес Томылин.

    Когда осмотр кончился и класс снова пришел в порядок, Томылин заговорил:

    – Дети, сегодня эта дверь затворилась, и, может быть, навсегда, за вашим учителем, потому что Борис Борисович страдает тяжелой, неизлечимой болезнью. Там, за этой дверью, ждут его пять бедных, не способных зарабатывать себе хлеб женщин, которые без него останутся без куска хлеба…

    Учитель замолчал, прошелся по классу и проговорил:

    – Ну, начнем. Тёма, отвечай!

    Тёма, всегда добросовестно учивший естественную историю, на этот раз не знал урока, потому что, по расписанию, Томылин должен был в этот урок рассказывать.

    Тёма сгорел со стыда, прежде чем открыл рот. Когда он кончил, Томылин, огорченный, не то спросил, не то сказал:

    – Не выучил?

    Тёма сел и расплакался.

    Томылин вызвал другого, третьего и, казалось, забыл о Тёме.

    Тёма перестал плакать и угрюмо-сконфуженно сидел, облокотившись на локоть. В нем шевелилось злое чувство и на себя, и на весь класс – свидетелей его слез, – и на Томылина. И он еще угрюмее сдвигал брови.

    – К следующему классу выучишь урок? – спросил вдруг, мимоходом, Томылин, по обыкновению положив руку на волосы Тёмы и слегка поднимая его голову.

    Тёма нехотя поднял глаза, но встретил такой приветливый, ласковый взгляд учителя, взгляд, проникший в самую глубь его души, что сердце Тёмы ёкнуло, и он быстро ответил:

    – Выучу.

    – Отчего ты на сегодня не выучил?

    – Я думал, что вы будете рассказывать.

    – Ну, выучи, я еще раз спрошу.

    Последний урок кончился. Ученики толпами валят на улицу.

    Тёма заходит за Зиной, и они оба идут пешком домой.

    Зина весела. Она получила пять и вдобавок несет матери целый ворох самых интересных, самых свежих новостей.

    – Спрашивали? – обращается она к Тёме. – Сколько?

    – Тебе какое дело?

    – А мне пять, – говорит Зина.

    – Ваша пятерка меньше нашей тройки, – отвечает Тёма презрительно.

    – Поче-е-му?

    – А потому, что вы девочки, а учителя больше любят девочек, – говорит авторитетно Тёма.

    – Какие глупости!

    – Вот тебе и глупости.

    За обедом Зина ест с аппетитом и говорит, говорит. Тёма ест лениво, молчит и равнодушно-устало слушает Зину. К общему обеду они опоздали. В столовой тем не менее, кроме отца, все налицо. Мать сидит, облокотившись на стол, и любуется своей смуглой, раскрасневшейся дочкой. Переведя глаза на сына, мать тоскливо говорит:

    – Ты совсем зеленый стал… Отчего ты ничего не ешь?

    – Мама, оттого, что он всегда на свои деньги сласти покупает.

    – Неправда, – отвечает Тёма, пораженный сообразительностью Зины.

    – Ну да, неправда.

    – Я поеду и попрошу директора, чтоб он устроил для желающих завтраки, – говорит мать.

    Тёме представляется фигура матери с ее странным проектом и сдержанная, стройная фигура директора. От одной мысли ему делается неловко за мать, и он торопится предупредить ее, говоря совершенно естественно:

    – Одна мать уже приезжала, и директор не согласился.

    После обеда Тёма идет в сад, где ветер уныло качает обнаженные деревья, сквозь которые видны все заборы сада, и кажется Тёме, что меньше как будто стал сад. Из сада Тёма идет к Иоське, который в теплой, грязной кухне, сидя где-нибудь в уголке и распустив свои толстые губы, возится над чем-то. Тёма идет на наемный двор, пробирается между кучами и ищет глазами ватагу. Но уже нет прежних приятелей. И Гераська, и Яшка, и Колька – все они за работой. Гераська – за верстаком, Яшка и Колька – ушли в город помогать родителям.

    У забора копошатся остатки ватаги. Много новых, всё маленькие: красные, в лохмотьях, посиневшие от холода, усердно потягивают носом и с любопытством смотрят на чужого им Тёму. Знакомая пуговка блестит на воздухе, но нет уже больше ее веселых хозяев. Тёма любовно, тоскливо узнает и всматривается в эту, пережившую своих хозяев, пуговку, и еще дороже она ему. Какие-то обрывки неясных, грустных и сладких мыслей – как этот замирающий день, здесь холодный и неприветливый, а там, между туч, в том кусочке догорающего неба, охватывающий мальчика жгучим сожалением, – толпятся в голове Тёмы и не хотят, и мешают, и не пускают на свободу где-то там, глубоко в голове или в сердце как будто сидящую отчетливую мысль.

    – Тёмочка, зайдите на часок ко мне, – выскакивает, увидев в окно Тёму, Кейзеровна.

    Тёма входит в теплую, чистую избу, вдыхает в себя знакомый запах глины с навозом, которой заботливая хозяйка смазывает пол и печку, скользит глазами по желтому чистому полу, белым стенам, маленьким занавесочкам, потемневшему лицу рыхлой Кейзеровны и ждет.

    – Тёмочка, кто у вас учитель немецкого языка?

    – Борис Борисович, – отвечает Тёма.

    – Вы знаете, Тёмочка, у Бориса Борисовича моя сестра в услужении.

    Тёма ласково, осторожно говорит:

    – Он сегодня немножко заболел.

    – Заболел? Чем заболел? – встрепенулась Кейзеровна.

    – У него голова заболела, он не докончил урока.

    – Голова? – И Кейзеровна делает большие глаза, и губы ее собираются в маленький, тесный кружок. – Ох, Тёмочка, сестре они больше тридцати рублей должны. Надо идтить.

    Тёма слышит тревожную, тоскливую нотку в этом «идтить», и эта тревога передается и охватывает его.

    В его воображении рисуются больной учитель и пять старых женщин, которых Тёма никогда не видал, но которые вдруг, как живые, встали перед ним: вот горбатая, морщинистая старуха – это тетка; вот слепая, с длинными седыми волосами – мать.

    – Кейзеровна, у матери учителя бельма на глазах?

    – Нет.

    – Они бедные?

    – Бедные, Тёмочка! Не дай бог его смерти, хуже моего им будет.

    – Что ж они будут делать?

    – А уж и не знаю… Старуху и тетку, может, в богадельню возьмут… пастор устроит, а жена и дочери – хоть милостыньку на улицу иди просить.

    – Милостыньку? – переспрашивает Тёма, и его глаза широко раскрываются.

    – Милостыньку, Тёмочка. Вот когда вырастете, будете ехать в карете и дадите им копеечку…

    – Я рубль дам.

    – Что бросите, за все господь заплатит. Бедному человеку подать, все равно что господа встретить… и удача всегда во всем будет. Ну, Тёмочка, я пойду.

    Тёма неохотно встает. Ему хочется расспросить и об учителе еще, и об этих женщинах, которые обречены на милостыньку. Мысли его толпятся около этой милостыньки, которая представляется ему неизбежным выходом.

    Придя домой, он утомленно садится на диван возле матери и говорит:

    – Знаешь, мама, Борис Борисович заболел… Кейзеровны сестра у них служит. Я ей сказал, что он заболел… Знаешь, мама, если он умрет, его мать и тетку в богадельню возьмут, а жена и две дочки пойдут милостыню просить.

    – Кейзеровна говорит?

    – Да, Кейзеровна. Мама, можно мне яблока?

    – Можно.

    Тёма пошел достал себе яблоко и, усевшись у окна, начал усердно и в то же время озабоченно грызть его.

    – А ты хочешь поехать к Борису Борисовичу?

    – С кем?

    – Со мной.

    Тёма нерешительно заглянул в окно.

    – Тебе хочется?

    – А это не будет стыдно?

    – Стыдно? отчего тебе кажется, что это стыдно?

    – Ну хорошо, поедем, – согласился Тёма.

    В доме учителя Тёма неловко сидел на стуле, посматривая то на старушку – мать его, маленькую, худенькую женщину в черном платье, с зеленым зонтиком на глазах, то на высокую, худую девушку с белым лицом и черненькими глазками, ласково и приветливо посматривавших на Тёму. Только жена не понравилась Тёме, полная, недовольная, бледная женщина.

    Сказали учителю и повели Тёму к нему. За ситцевыми ширмами стояла простая кровать, столик с баночками, вышитые красивые туфли.

    «Какой же он бедный, – пронеслось в голове Тёмы, – когда у него такие туфли?»

    Тёма подошел к кровати и испуганно посмотрел в лицо Бориса Борисовича. Ему бросились в глаза бледное, жалкое лицо учителя и тонкая, худая рука, которую Борис Борисович держал на груди. Борис Борисович поднял эту руку и молча погладил Тёму по голове. Тёма не знал, долго ли он простоял у кровати. Кто-то взял его за руку и опять повел назад. Он вошел в гостиную и остановился.

    Его мать разговаривала с Томылиным. Тёму как-то поразило сочетание красивого лица учителя и возбужденного, молодого лица матери. Мать приветливо улыбнулась сыну своими выразительными глазами.

    Тёме вдруг показалось, что он давно-давно уже видел где-то вместе и мать, и Томылина, и себя.

    – Здравствуй, Тёма, – проговорил Томылин, ласково притянул его к себе и, обняв его рукой, продолжал слушать Аглаиду Васильевну.

    – Я понимаю, конечно, – говорила она, – и все-таки можно было бы иначе устроить. Все основано на форме, на дисциплине, на страхе старших уронить как-нибудь свое достоинство, но из-за этого достоинство ребенка ни во что не ставится и безжалостно попирается на каждом шагу нашими педагогами. А посмотрите у англичан! Там уже десятилетний мальчуган сознает себя джентльменом. Я не о вас говорю… Ваши уроки совершенно отвечают тому, как, по-моему, должно быть поставлено дело. И я не могу удержаться, чтобы не сказать, monsieur Томылин… – мать посмотрела на Тёму, на мгновение остановилась в нерешительности, вскинула глазами на Томылина и быстро продолжала по-французски: —…чем вы влияете на детей и чем получаете широкий доступ к их сердцам: вы щадите чувство собственного достоинства ребенка; он знает, что его маленькое самолюбие вам так же дорого, как и ваше собственное.

    – Если приятна деятельность, то еще приятнее оценка ее…

    – Она приятна и необходима, по-моему. Поверьте, что мы, родители, ничем не повредили бы вам, если б имели возможность почаще делиться с вами, учителями, впечатлениями. А в теперешнем виде ваша гимназия мне напоминает суд, в котором есть и председатель, и прокурор, и постоянный подсудимый и только нет защитника этого маленького и, потому что маленького, особенно нуждающегося в защитнике подсудимого…

    Томылин молча улыбнулся.

    – Ах, какая прелесть твой Томылин, – сказала дорогой мать, полная впечатлений неожиданной встречи.

    Тёма был счастлив за своего учителя и тоже переживал наслаждение от бывшего свидания.

    – Мама, за что тебя у Бориса Борисовича благодарили?

    – Я предложила им переговорить с тетей Надей, чтобы устроить одну дочь классной дамой, а другую учительницей музыки.

    – В институте?

    – В институте. Вот видишь, и не будут просить милостыню, если даже, не дай бог, и умрет Борис Борисович…

    Тёме после всего пережитого совсем не хотелось приниматься за приготовление уроков для другого дня.

    Зина давно уже сидела за уроками, а Тёма все никак не мог найти нужной ему тетради. Брат и сестра занимались в маленькой комнатке, всегда под непосредственным наблюдением матери, которая обыкновенно в это время что-нибудь читала, сидя поодаль в кресле.

    Тёма уже двадцатый раз рассеянно переходил от стола к этажерке, где на отдельной полке, в невозможном беспорядке, в контрасте с полкой сестры, валялась перепутанная, хаотическая куча книг и тетрадей.

    Зина не выдержала и, молча, бросив работу, наблюдала за братом.

    – Показать тебе, Тёма, как ты ходишь? – спросила она и, не дожидаясь, встала, вытянула шею, сделала бессмысленные глаза, открыла рот, опустила руки и с согнутыми коленками начала ходить бесцельно, толкаясь от одной стенки к другой.

    Тёме решительно все равно было как ни тянуть время, лишь бы не заниматься, и он с удовольствием смотрел на сестру.

    Мать, оторвавшись от чтения, строго прикрикнула на детей.

    – Мама, – проговорила Зина, – я уже полстраницы написала.

    – Моя тетрадь где-то затерялась, – в оправдание проговорил нараспев Тёма.

    – Сама затерялась? – строго спросила мать, опуская книгу.

    – Я ее вот здесь положил вчера, – ответил Тёма и при этом точно указал место на своей полке, куда именно он положил.

    – Может быть, мне поискать тебе тетрадь?

    Тёма сдвинул недовольно брови и уже сосредоточенно стал искать тетрадь, которую и вытащил наконец из перепутанной кучи.

    – Я ее сам закинул, – проговорил он, улыбаясь.

    На некоторое время воцарилось молчание.

    Тёма погрузился в писание и с чувством начал выводить буквы, или, вернее, невозможные каракули.

    Зина, вскинув глазами на брата, так и замерла в наблюдательной позе.

    – Тёма, показать тебе, как ты пишешь?

    Тёма с удовольствием оставил свое писание и, предвкушая наслаждение, уставился на сестру.

    Зина, расставив локти как можно шире, совсем легла на стол, высунула на щеку язык, скосила глаза и застыла в такой позе.

    – Неправда, – проговорил сомнительно Тёма.

    – Мама, Тёма хорошо сидит, когда пишет?

    – Отвратительно.

    – Правда – похоже?

    – Хуже даже.

    – А, что? – торжествующе обратилась Зина к брату.

    – А зато я быстрее тебя стихи учу, – ответил Тёма.

    – И вовсе нет.

    – Ну, давай пари: я только два раза прочитаю и уж буду знать на память.

    – Вовсе не желаю.

    – Зато через час и забудешь, – проговорила мать, – а Зина всю жизнь будет помнить. Надо учить так, как Зина.

    – А, что? – обрадовалась Зина.

    – Ну да, если б я все так учил, как ты, – проговорил самодовольно Тёма, помолчав, – я бы давно уж дураком был.

    – Мама, слышишь, что он говорит?

    – Это почему? – спросила мать.

    – Это папа говорил.

    – Кому говорил?

    – Дяде Ване. Если б я, говорит, все учил, что надо, – я бы и вышел таким дураком, как ты.

    – А дядя Ваня что ж сказал?

    – А дядя Ваня рассмеялся и говорит: ты умный, оттого ты и генерал, а я не генерал и глупый… Нет, не так: ты генерал потому, что умный… Нет, не так…

    – То-то – не так. Слушаешь, не понимаешь и выдергиваешь, что тебе нравится. И выйдешь недоучкой.

    Опять водворилось молчание.

    – Зато я играю лучше тебя, – проговорила Зина.

    – Это бабья наука, – ответил пренебрежительно Тёма.

    Зина озадаченно промолчала и принялась опять писать.

    – А как же Кравченко? – вдруг спросила она, вспомнив своего учителя музыки. – Он, значит, баба?

    – Баба, – ответил уверенно Тёма, – оттого у него и борода не растет.

    – Мама, это правда? – спросила Зина.

    – Глупости, – ответила мать. – Не видишь разве, что он смеется над тобою?

    – У него и хвостик есть, вот такой маленький, – проговорил Тёма, показывая рукой размер хвоста.

    – Мама?!

    – Тёма, перестань глупости говорить.

    Тёма смолк, но продолжал показывать руками размеры хвоста.

    – Мама?!

    – Тёма, что~ я сказала?

    – Я ничего не говорю.

    – Он показывает руками – какой хвостик.

    – Еще одно слово – и я вас обоих в угол поставлю, – не глядя на Тёму, ответила мать.

    Он безбоязненно опять показал Зине размеры хвоста. Зина мгновение подумала и в отместку высунула язык. Тёма в долгу не остался и начал делать ей гримасы. Зина отвечала тем же, и некоторое время они усердно старались перещеголять друг друга в этом искусстве. Тёма окончательно взял верх, скорчив такое лицо, что Зина не выдержала и фыркнула.

    – Тёма, садись за маленький столик спиною к Зине и не смей вставать и поворачиваться, пока не кончишь уроков. Стыдись! Ленивый мальчик.

    Водворилась тишина, и Тёма наконец благополучно кончил свои занятия. Последнюю латинскую фразу ему лень было учить, и он, отвечая матери и указывая, до каких пор ему было задано, показал пальцем до выпущенных им предлогов. Вообще проверка по латинскому языку была слаба; мать в нем знала меньше Тёмы и познакомилась с языком при помощи самого же Тёмы, с целью хоть как-нибудь проверять занятия своего ленивого сына. Но это приносило скорее вред, чем пользу, и Тёма, ради одного школьничества, часто морочил мать, смотря на нее как на подготовительную для себя школу по части надувания более опытных своих учителей.

    Когда уроки кончились, Тёма, посмотрев на часы, с наслаждением подумал об остающемся до сна часе, совершенно свободном от всяких забот. Он заглянул в темную переднюю и, заметив там Еремея, топившего соломой печь, через ворох соломы перебрался к нему и, сев рядом с ним, стал, как и Еремей, смотреть в ярко горевшую печь. Все новая и новая солома быстро исчезала в огне. Тёма усердно помогал Еремею задвигать солому и с интересом ждал, когда потемневшая печь справится с новой порцией. Вот только искры да пепел сквозят через свежую охапку, и кажется, никогда она не загорится; вот как-то лениво вспыхнуло в одном, другом, третьем месте, и, охваченная вдруг вся сразу, солома с страшной, откуда-то взявшеюся силой огня уже рвется и исчезает бесследно в пожирающем ее пламени. Ярко и тепло до боли.

    И опять оба, и Еремей и Тёма, ждут нового взрыва.

    – Еремей, ты от брата получил письмо из деревни?

    – Получил, – отвечает Еремей.

    – Что он пишет?

    – Пишет, что, слава богу, урожай был. Четвертую лошадь купили.

    Еремей оживляется и рассказывает Тёме о земле, посеве, хозяйстве, которое совместно с ним ведет брат.

    – Вот, к празднику, если бог даст, попрошусь у папы в деревню, – говорит Еремей.

    – Как, на елке не будешь?

    Еремей снисходительно улыбается и говорит:

    – Там же ж у меня рыдня – сваты, дружки…

    – Ты кого больше всех любишь?

    – Я всех люблю.

    И от сладкой мысли свидания у Еремея рисуются приятные сердцу картины: повязанные головы хохлуш, хустки, тяжелые чеботы, расписная хата, на столе вареники, галушки, горилка, а за столом разгоревшиеся, добродушные, веселые и «ледащие лыца» Грицко, Остапов, Дунь и Марусенек.

    – Как ты думаешь, Еремей, мне что~ подарят на елку?

    Еремей оставляет мечты и внимательно смотрит своим одним глазом в огонь:

    – Мабуть, ружье?

    – Настоящее?

    – Настоящее, должно буть, – нерешительно говорит Еремей.

    – Вот, Тёмочка, – говорит подошедшая и присевшая Таня, – вырастайте скорей да в офицеры поступайте… сабля сбоку, усики такие…

    – Я не буду офицером, – равнодушно говорит Тёма, задумчиво смотря в огонь.

    – Отчего не будете? Офицерам хорошо.

    И Еремей соглашается, что офицерам хорошо.

    – Енералом будете, як папа ваш.

    – Мама не хочет, чтобы я был офицером.

    – А вы попросите.

    – Не хочу. Я ученым буду… как Томылин.

    – Не люблю я их; я одного учителя видала, – такой некрасивый, худой… Военный лучше… усики.

    – У меня тоже будут усы, – говорит Тёма и старается посмотреть на свою верхнюю губу.

    Таня смотрит и целует его. Тёма недовольно отстраняется.

    – Зачем ты целуешь?

    – Скорее расти будут усы…

    – Отчего скорее?

    Таня молча смотрит лукаво на Еремея и улыбается. Тёма переводит глаза на Еремея, который тоже загадочно улыбается и весело глядит в печку.

    – Еремей, отчего?

    – Да так, она шуткует, – говорит Еремей и медленно встает, так как топка печки кончилась.

    Тёма тоже встает и идет.

    В столовой Зина, придвинув свечку, осторожно держит над ней сахар, который тает и желтыми прозрачными каплями падает на ложку, которую Зина держит другой рукой.

    Наташа, Сережа и Аня внимательно следят за каждою каплей.

    – И я, – говорит Тёма, бросаясь к сахарнице.

    – Тёма, это для Наташи, у нее кашель, – протестует Зина.

    – У меня тоже кашель, – отвечает Тёма и с сахаром и ложкой лезет на стол. Он усаживается с другой стороны свечи и делает то же, что Зина.

    – Тёма, если ты только меня толкнешь, я отниму свечку… Это моя свечка.

    – Не толкну, – говорит Тёма, весь поглощенный работой, с высунутым от усердия языком.

    У Тёмы на ложку падают какие-то совсем черные, пережженные, с копотью, капли.

    – Фу, какая гадость, – говорит Зина.

    Маленькая компания весело хохочет.

    – Ничего, – отвечает Тёма, – больше будет… – И он с наслаждением набивает себе рот леденцами в саже.

    – Дети, спать пора, – говорит мать.

    Тёма, Зина и вся компания идут к отцу в кабинет, целуют у него руку и говорят:

    – Папа, покойной ночи.

    Отец отрывается от работы и быстро, озабоченно одного за другим рассеянно крестит.

    Тёма у себя в комнате молится перед образом богу.

    Медленно, где-то за окном, с каким-то однообразным отзвуком, капля за каплей падает с крыши вода на каменный пол террасы. «День, день, день», – раздается в ушах Тёмы. Он прислушивается к этому звону, смотрит куда-то вперед и, забыв давно о молитве, весь потонул в ощущениях прожитого дня: Еремей, Кейзеровна, дочка Бориса Борисовича, Томылин с матерью…

    «Вот хорошо, если б Томылин был мой отец», – думает вдруг почему-то Тёма.

    Эта откуда-то взявшаяся мысль тут же неприятно передергивает Тёму. Томылин в эту минуту как-то сразу делается ему чужим, и взамен его выдвигается образ сурового, озабоченного отца.

    «Я очень люблю папу, – проносится у него приятное сознание сыновней любви. – И маму люблю, и Еремея, и Бориса Борисовича, всех, всех».

    – Артемий Николаевич, – заглядывает Таня, – ложитесь уже, а то завтра долго будете спать…

    Тёма неприятно оторван.

    Да, завтра опять вставать в гимназию; и завтра, и послезавтра, и целый ряд скучных, тоскливых дней…

    Тёма тяжело вздыхает.

    << К содержанию >> Следующая глава >> Иванов


    Если Вам у нас понравилось - поделитесь со своими друзьями в социальных сетях!


    Для тренировки логического мышления рекомендуем Вам поиграть в увлекательную игру "Поймай кота"

    Не забудьте зарегистрироватьсячтобы получать новости и обновления сайта прямо на почту.

    С уважением, Жирафенок!


    Оставить комментарий

    ;-) :| :yes: :x :twisted: :thank_you: :swimming: :surprise: :sun: :study: :snitch: :sms: :smile: :singing: :shock: :secret: :scenic: :say_nothing: :sad: :rose: :roll: :reading: :razz: :raining: :oops: :o :no: :mrgreen: :morning: :lol: :laughting: :kiss: :idea: :idea1: :hello: :happy_birthsday: :grin: :google: :good: :football: :flowers: :exercises: :evil: :cry: :creation: :cool: :control: :arrow: :Thank_You: :???: :?: :!:

    Поиск по сайту
    Связаться с нами

    Ваше имя*

    Электронная почта*

    Тема сообщения

    Текст сообщения:

    Яндекс.Метрика