• Получайте новые задания от "Жирафенка" прямо на почту!Зарегистрируйтесь!
  • Меню сайта

    Метель

    Борис Житков

    Метель

     Мы с отцом на полу сидели. Отец чинил кадушку, а я держал. Клёпки рассыпались, отец ругал меня, чертыхался: досадно ему, а у меня рук не хватает.

    Вдруг входит учительша Марья Петровна — свезти её в Ульяновку: пять вёрст, и дорога хорошая, катаная, — дело на Святках было.

    Я оглянулся, смотрю на Марью Петровну, а отец крикнул:

    — Да держи ты! Рот разинул!

    Мать говорит:

    — Присядьте.

    А Марья Петровна строго спрашивает:

    — Вы мне прямо скажите: повезёте или нет?

    Отец в бороду говорит:

    — Некому у нас везти! — И стал клёпки ругать ещё крепче прежнего.

    Марья Петровна повернулась — ив двери. Мать накинула платок и, в чём была, за ней.

    Я тоже подумал, что стыдно. Вся деревня знает, что мы новую пару прикупили, двух кобылок, и что санки у нас есть городские.

    Мать вернулась сердитая:

    — Иди запрягай сейчас, живым духом1! Я держать буду. — Оттолкнула меня и села у кадушки.

    Вижу, отец молчит. Я вскочил и стал натягивать валенки. Живой рукой запряг. Торопился, а то вдруг отец передумает?

    Запряг я новых кобылок в городские санки, сена навалил в ноги, сел на облучок бочком, форсисто, и заскрипел санками по улице прямо к школе.

    День солнечный был, больно на снег глядеть — так блестит; парой еду, и на правой кобылке бубенчики звенят. Только кнутовищем2 в передок стукну — эх, как подымут вскачь! — молодые, держи только.

    Чёртом я подкатил к учительше под окно. Постучал в окно, кричу:

    — Подано, Марья Петровна!

    Сам около саней рукавицами хлопаю — рукавицы батькины, и руки здоровые кажутся, как у большого.

    Марья Петровна кричит в двери — из дверей пар, и она — как в облаке.

    — Иди погрейся, — кричит, — пока мы оденемся!

    — Ничего, — говорю, — мы так, нам в привычку.

    Топаю около саней, шлею поправляю, посвистываю. А что? Пятнадцать лет, мужик уже скоро вполне.

    Вот вышли они: Марья Петровна и Митька. Она своего Митьку завязала — глаз не видать. Весь в платках, в башлыке, чужая шуба до полу, еле идёт, путается и дороги не видит. Учительша его за руку тянет. А ему тринадцатый год. Летом мы с ним играли, подрались; я ему, помню, накостылял. Ему стыдно, что его такой тютей укутали, разгребает башлык варежкой, а я нарочно ему ноги в сено заправляю, прикрываю армяком:

    — Так теплее будет.

    Вскочил на облучок, ноги в стороны, обернулся:

    — Трогать прикажете? — и зазвенел по дороге.

    Скрипят полозья — тугой снег, морозный.

    Пять вёрст до Ульяновки мигом мы доехали. Марья Петровна Митьке всё говорила:

    — Да не болтай ты — надует, простудишься!

    А я на кобыл покрикиваю.

    В Ульяновке они у тамошней учительши гостили, а я к дядьке пошёл.

    Ещё солнце не зашло, присылает за мной — едем.

    Ульяновка, надо сказать, вся в ложбине. А кругом степь; на сто вёрст одни поля.

    Дядька глянул в дверь и говорит:

    — Вон, гляди, вороньё под кручу попряталось, вон чёрное на самом снегу умостилось — гляди, кабы в степи-то не задуло! Уж ехать — так валяй вовсю, авось проскочишь.

    — Ладно, — говорю, — пять вёрст. Счастливо! — И отмахнул шапкой.

    Пока запрягал, пока учительша Митьку кутала, смотрю — сереть стало. Только я тронул, а дядька навстречу идёт, полушубок в опашку.

    — Не ехать бы, — говорит, — на ночь-то! Остались бы до утра.

    А я стал кричать нарочно, чтобы учительша не услыхала, что дядька говорит:

    — Хорошо, я матке поклонюсь. Ладно! Спасибо!

    И стегнул лошадей, чтобы скорее от него подальше.

    Выбрались мы из низинки. Вот она, ровная степь, и дует позёмка, по грудь лошадям метёт снег. И на минуту подумалось мне: «Ай вернуться?» И сейчас как толкнул кто: мужик бы не струсил; вот оно, скажут, с мальчишкой-то ездить — завёз, и ночуй. Пять вёрст всего. Я подхлестнул лошадей и крикнул весело:

    — А ну, не спи! Шевелися!

    Слушаю, как лошади топочут: дробно бьют, — не замело, значит, дороги. А уж глазом не видать, где дорога: метёт низом да и небо замутилось. Подхлестнул я лихо, а у самого в груди ёкнуло: не было б греха.

    А тут Марья Петровна сзади говорит из платка:

    — Может быть, вернёмся, Колька? Ты смотри!

    — Чего, — говорю, — там смотреть, пять вёрст всего. Вы сидите и не тревожьтесь. — И оправил ей армяк на коленях.

    Тут как раз от Ульяновки в версте выселки, пять домов на дороге. И вот я туда, а тут сугроб. Намело горой. Я хотел свернуть, вижу — поздно. Ворочать буду — дышло сломаю. И я погнал напролом. Сам соскочил, по пояс в снегу, ухаю на лошадей грубым голосом. Они станут, отдышатся и опять рвут вперёд.

    Летит снег; как в реке, барахтаются мои кобылки. Собака затявкала на мой крик. Баба выглянула, — кацавейка на голове. Постояла — и в избу. Гляжу: мужики идут не торопясь по снегу. Досадно мне стало. Выходит, что я сам не могу. Я толкал что есть мочи сани, нахлёстывал лошадей, спешил стронуть до мужиков, но лошади стали. Мужики подошли.

    — Стой, не гони, дурак, выпрягать надо.

    И старик с ними. Хлипкий старичок. Выпрягли лошадей. Учительшу и Митьку на руках вынесли. Вывернули сани — вчетвером-то эка штука!

    — Ночуй, — говорит, — здесь, метёт в поле.

    — Ладно, — говорю, — учительша пусть как знает, а я еду, некогда мне вожжаться! — И стал запрягать. Руки мёрзнут, ремни мёрзлые — колодой стоят. — Еду я — и край! — говорю.

    А старик:

    — Добром тебе говорю — смотри и помни: звал я тебя, не мой грех будет, коли что.

    Я сел на козлы.

    — Ну что, — кричу, — едете? — И взял вожжи.

    Марья Петровна села. Я тронул и оглянулся. Старик стоял среди дороги и крикнул мне:

    — Вернись!

    Я еле через ветер услышал. Без охоты лошади тронули. Ой, вернуться?!

    — А, чёрт! Пошла! — И ляпнул я кнутом по лошадям. Поскакали. Я оглянулся, и уже не видно ни домов, ни заборов — белой мутью заволокло сзади.

    Я скакал напропалую вперёд, и вот лошади стали уже мягко ступать, и я увидел, что загрузает нога. Я придержал и с облучка ткнул кнутовищем в снег.

    — Что? Что? — всполохнулась Марья Петровна. — Сбились? Этого я и боялась.

    — Чего там бояться? Вот она, дорога.

    А кнут до половины залёг в снег.

    — А ну, задремали! — И дёрнул вожжи.

    Лошади пошли осторожной рысцой.

    И вот вижу я, что валит уж снег с неба, сверху несёт его ветер, кружит, как будто того и ждала метель, чтоб отъехал я от выселков. Вот, как назло, заманила и поймала. И сразу в меня холод вошёл: пропали! Поймала и знает, где мы, и заметёт, совсем насмерть заметёт, и спешит, и воет, и торопится.

    — Что? Что? — кричит учительша.

    А я уже не отвечаю: чего там что? Не видишь, мол, что? Заманила метель в ловушку. Да я сам же, дурак, скакал прямо сюда. Конец теперь!

    И вспомнился старичок, как он на дороге стоял, на ветру его мотало: «Вернись!»

    И вдруг Митька взвыл, рёвом взвыл, каким-то страшным голосом, не своим:

    — Назад, назад! Ой, назад! Не хочу! Не надо! Назад! — и стал червём виться в своих намотках.

    Мать его держит; он бьётся, вырывается и ревёт, ревёт как на кладбище, рвёт на себе башлык.

    Учительша ему:

    — Митя! Митя! Да в самом же деле, да что же это? Митечка! — И кричит мне: — Поворачивай, поворачивай!

    У меня руки ходуном пошли. Я задёргал вожжами. Ветер сечёт, слезит глаза, забивает снегом. Мне от слёз горько и от этого рёву Митькиного, а она ещё в голос молится. А куда его поворачивать? Всюду одно: снег и снег. Дыбом его подняло и метёт и крутит до самого неба.

    И вдруг учительша нагнулась ко мне, слышу, в самое ухо кричит:

    —Пусти лошадей, пусть они сами вывезут, пусть они сами!

    Я бросил вожжи. Лошади шагом пошли.

    А учительша причитает:

    — Лошадушки! Милые! Милые лошадушки!.. Да что же это? Господи!

    Я отвернулся от ветра, глянул: они с Митькой от снега белые-белые, как из снега вылеплены. Посмотрел — и я такой же. И представилось мне, что занесёт нас, заметёт, и потом найдут нас троих замёрзшими, так и сидим в санях съёжившись. И не дай Бог я живой останусь — вот оно, заморозил, погубил. И опять старик причудился: «Звал я тебя, не мой грех, коли что». А теперь уж всё равно никуда не приехать.

    И вдруг я увидел, что наехали мы на колею. Глянул я — от наших саней, от подрезных, колея. И увидел я, что кружат лошади. Да куда они вывезут? Неделю они у нас, ездил батька раз всего в волость за карточками. Я вырвал клок сена, свил жгутом, слез, втоптал в снег. И вот опять наехали мы на колею, и вот он, мой жгут, торчит, и замести не успело; тут мы, на месте крутимся. И понял я вдруг, что можно сто вёрст в этой метели ехать, ехать и никуда не приедешь, всё равно как не стало на свете ничего, только снег да санки наши.

    — Ну что? Ну что? — спрашивает учительша.

    — Кружат, — говорю, — никуда не идут, не знают.

    И она заплакала. И вот тут меня ударило: что я наделал! Погубил, погубил, как душегуб. И захотелось слезть и бежать, бежать, — пусть я замёрзну, пусть заметёт с головой, чёрт со мной совсем!

    И вдруг Марья Петровна говорит:

    — Ничего, мы тут ночевать будем. Авось как-нибудь. Уж вместе, коли что…

    И спокойно так говорит. И вот тут как что в меня вошло. Остановил я лошадей. Слез.

    — Полезайте, — говорю, — вы, Марья Петровна, с Митькой вниз, я вас укрою. Полезайте, дело говорю. — И стал сено разгребать. Как будто и не я стал, всё твёрдо так у меня пошло.

    Смотрю, она слушает, лезет и Митьку туда упрятала. Скорчились они там. Я их сеном, армяком подоткнул кругом, и сейчас же снегом замело их сверху, только я знаю, что они там и тепло им, как будто дети мои, а я им отец. И как будто в ум я пришёл. Дует ветер мне в ухо, перетянул я шапку на сторону и вспомнил: ведь в левое ухо мне дуло, как я из выселков ехал. Дуть ему теперь в правое, и выеду я назад: не больше версты я отъехал, не может быть, чтобы больше: здесь они должны, заборы эти, быть.

    Я погнал лошадей и пошёл рядом. Иду правым ухом к ветру. Слышу, кричит что-то Марья Петровна из саней, еле слыхать, как за версту голос. Я подошёл:

    — Вам чего? Подоткнуть?

    — Не отходи от саней, Коленька, — говорит, — не отходи, милый, потом залезешь, погреешься. Гукай на лошадей, чтобы я слышала.

    — Ладно, — говорю, — не беспокойтесь.

    «Ничего, — думаю, — живые там у меня».

    Вижу, лошади стали: по самое брюхо в снегу. Я пошёл вперёд.

    Сам всё на сани оглядываюсь — не потерять бы. Лошади головы подняли, глядят на меня бочком, присматриваются. Вижу, там снегу больше да больше. Я тихонько стал сворачивать по ветру. Думаю: сугроб это, и я объеду. И только я снова на выселки сверну — опять намёт.

    И вижу: не пробиться к выселкам. А если влево за ветром ехать, то должна быть Емельянка, и туда семь вёрст. И вот пошёл я за ветром и вижу: меньше снегу стало, — это мы на хребтину выбрались — сдуло ветром снег.

    А я всё так: пройду вперёд и вернусь к лошадям. Веду под уздцы. Пройду, сколько мне сани видны, и опять к лошадям, веду их. А как иду рядом с лошадью, она на меня теплом дышит, отдувается. И уж опять нельзя идти по ветру — снегу намёты впереди; прошёл я — и по грудь мне. Только я уж знаю, что мы хребтиной идём, а вот тут овраг, а через овраг Емельянка. Лошадь мне через плечо голову положила и так держит, не пускает. Я всё в уме говорю: «Тут, тут Емельянка», — и нарочно себе кнутом показываю, чтобы вернее было, что тут.

    Иду я рядом с лошадью, и вдруг мне показалось, что мы уже век идём, и нигде мы, и никакой Емельянки нет, и совсем мы не там, и что крутим неведомо где. А тут Марья Петровна высунулась.

    — Где, где ты, Коля, Коленька? Что тебя не слыхать? Голос подавай! Иди погрейся, я побуду.

    — Что? Что? — кричу я. — Сидите, ничего мне.

    А она машет чем-то:

    — Надень, надень башлык, Николай!

    Мне даже и не показалось чудно тогда, что она меня Николаем назвала. Это с Митьки башлык.

    И опять ударило меня: «Ведь не доедем до Емельянки! Погубитель я ваш!»

    Я не хотел башлыка брать, мне надо первому замёрзнуть. Пусть я замёрзну, а их живыми найдут.

    А она кричит:

    — Бери, а то брошу!

    И вижу, что бросит.

    Я взял, обмотался. Отдам, как замерзать буду. И решил повернуть на Емельянку, попробовать. Теперь она уж чуть сзади должна быть. Сунулся и залёг в снег, как в воду. Вдруг стало мне холодно, всего трясти стало, прямо бить меня стало, не могу ничего; думаю, раздёргает меня по клочкам этой тряской. Вот, думаю, как замерзают. И кто знал, что так мне пропасть придётся? И очень так просто, и хоть просто, всё равно назад ходу нет. Я пошёл в другой бок. Всё на санки оглядываюсь, а лошади на меня смотрят. Вижу, меньше тут снегу; стал ногой пробовать. И вдруг пошла, пошла нога ниже… и весь я провалился, и лечу, ссовываюсь вглубь — и тьма. И я уже стою на чём-то, и тихо-тихо, только чуть слышно, как шуршит метель над головой. Как в могилу попал.

    Я пощупал — узко, и острый камень вокруг. И понял, что я в колодец провалился. Роют у нас люди колодцы в степи по зароку. Узкие, как труба, и кругом камнем выкладывают, чтобы не завалились.

    Меня всё трясло, всё разрывало холодом, и я решил, что всё пропало, и пусть я здесь замёрзну, пусть меня снегом завалит. Заплачу и помру тут, а они как-нибудь, может, и доживут до утра.

    Скорчился и сижу. Не знаю, сколько я сидел так. И перестало меня бить холодом, стало тепло мне в яме… И вдруг хватился я! Так и привиделось, как они там в санях, и заметёт их снегом — и лошадей и санки, и там Митька и Марья Петровна. Вылезти, вылезти! И стал я карабкаться по камням вверх, ноги в распор, руками скребусь, как таракан. Вылез с последним духом и лёг спиной на снег. Воет метель, пеной снег летит.

    Я вскочил, и ничего нет — нет саней. Я пробежал — нет и нет. Потерял, и теперь всё пропало, и я один, и лепит, бьёт снегом. Злей ещё метель взмылась, за два шага не видать.

    Я стал орать всем голосом, без перерыву; стою в снегу по колено и всё ору:

    — Гей! Го! Ага! — Выкричу весь голос и лягу на снег, пусть завалит — и конец.

    Только перевёл дух и тут над самым ухом слышу:

    — Ау, Николай!

    Я прямо затрясся: чудится это мне… И я пуще прежнего с перепугу заорал:

    — Го-го!

    И тут увидел: сани, лошади стоят, снегом облеплены, и Марья Петровна стоит, белая, мутная, и треплет ей подол ветром. Я сразу опомнился.

    — Полезайте, — говорю, — едем.

    — Не уходи ты, — кричит, — не надо! Лезь в сани как-нибудь. — И сама, вижу, еле стоит на ветру.

    — Залезайте, едем. Я знаю, близко мы.

    Она стоит.

    — Полезай, — говорю я, — там и Митьке теплей будет, а я в ходу, я не замёрзну. — И толкаю её в сани.

    Пошла. Я опять тронул. И стало мне казаться, что верно близко и вот сейчас, сейчас приедем куда-нибудь. Гляжу в метель и вижу: колокольни высокие вот тут, сейчас, сквозь снег, перед нами, высокие, белые. Всё церкви, церкви, и звон будто слышу. И вдруг вижу, впереди далеко человек идёт. И башлык остряком торчит.

    Я стал кричать:

    — Дядька! Дядька! Гей, дядька!

    Марья Петровна из саней высунулась.

    — Дядька! — Я остановил лошадей и к нему навстречу.

    А это тут в двух шагах столбик на меже и остро сверху затёсан. А он мне далеко показался.

    Я позвал лошадей, и они пошли ко мне, как собаки.

    Стал я у этого столба, и чего-то мне показалось, будто я куда приехал. Прислонился к лошади, и слышно мне, как она мелкой дрожью бьётся. Я пошёл погладил ей морду и надумал: дам сена. Вырвал из саней клок и стал с рук совать лошадям. Они протянулись вперёд, и я увидал, как дрожат ноги у молодой: устала. Выставит ножку вперёд, и трясётся у ней в коленке. И я всё сую, сую им сено; набрал в полу, держу, чтобы ветром не рвало. Кончится у них сила, и тогда всё пропало. Я их всё кормил и гладил. Достал я два калача, что дядька дал. Они мёрзлые, каменные. Я держу руками, лошадь ухватит зубами и отламывает, и вижу — сердится, что я хлипко держу.

    Постояли мы.

    Оглянулся я на сани — замело их сбоку и уж через верх снегом перекатывает.

    Я только взял лошадь под уздцы — двинули обе дружно, и я не сказал ничего. Я иду между ними, держусь за дышло, и идём мы втроём. Тихонько идём. Я не гоню — пусть как могут, только бы шли. Иду и уж ничего не думаю, только знаю, что втроём: я да кобылки; слушаю, как отдуваются. Уж не оглядываюсь на сани и спросить боюсь.

    И вдруг стена передо мной, чуть-чуть дышлом не впёрлись. И враз стали мы все трое…

    Обомлел я. Не чудится ли?

    Ткнул кнутовищем — забор!

    Ударил валенком — забор, доски!

    Как вспыхнуло что во мне.

    Я к саням:

    — Марья Петровна! Приехали!

    — Куда?!

    Митька из саней выкатился, запутался, стал на четырёх, орёт за матерью:

    — Куда, куда?

    А чёрт его знает! Приехали!

    <<Перейти к содержанию>>


    Если Вам у нас понравилось - поделитесь со своими друзьями в социальных сетях!


    Для тренировки логического мышления рекомендуем Вам поиграть в увлекательную игру "Поймай кота"

    Не забудьте зарегистрироватьсячтобы получать новости и обновления сайта прямо на почту.

    С уважением, Жирафенок!


    Оставить комментарий

    ;-) :| :yes: :x :twisted: :thank_you: :swimming: :surprise: :sun: :study: :snitch: :sms: :smile: :singing: :shock: :secret: :scenic: :say_nothing: :sad: :rose: :roll: :reading: :razz: :raining: :oops: :o :no: :mrgreen: :morning: :lol: :laughting: :kiss: :idea: :idea1: :hello: :happy_birthsday: :grin: :google: :good: :football: :flowers: :exercises: :evil: :cry: :creation: :cool: :control: :arrow: :Thank_You: :???: :?: :!:

    Поиск по сайту
    Связаться с нами

    Ваше имя*

    Электронная почта*

    Тема сообщения

    Текст сообщения:

    Яндекс.Метрика