• Получайте новые задания от "Жирафенка" прямо на почту!Зарегистрируйтесь!
  • Меню сайта
    Главная » Рассказы для детей » Басни Ивана Крылова

    Басни Ивана Крылова

    Басни Ивана Крылова

    Белка

    У Льва служила Белка.
    Не знаю, как и чем; но дело только в том,
    Что служба Белкина угодна перед Львом;
    А угодить на Льва, конечно, не безделка.
    За то обещан ей орехов целый воз.
    Обещан – между тем всё время улетает;
    А Белочка моя нередко голодает
    И скалит перед Львом зубки свои сквозь слёз.
    Посмотрит: по лесу то там, то сям мелькают
    Её подружки в вышине:
    Она лишь глазками моргает, а они
    Орешки знай себе щелкают да щелкают.
    Но наша Белочка к орешнику лишь шаг,
    Глядит – нельзя никак:
    На службу Льву её то кличут, то толкают.
    Вот Белка, наконец, уж стала и стара
    И Льву наскучила: в отставку ей пора.
    Отставку Белке дали,
    И точно, целый воз орехов ей прислали.
    Орехи славные, каких не видел свет;
    Все на отбор: орех к ореху – чудо!
    Одно лишь только худо —
    Давно зубов у Белки нет.

    Волк и кукушка

    «Прощай, соседка! – Волк Кукушке говорил, —
    Напрасно я себя покоем здесь манил!
    Всё те ж у вас и люди и собаки:
    Один другого злей; и хоть ты ангел будь,
    Так не минуешь с ними драки». —
    «А далёко ль соседу путь?
    И где такой народ благочестивой,
    С которым думаешь ты жить в ладу?»
    «О, я прямёхонько иду
    В леса Аркадии счастливой.
    Соседка, то-то сторона!
    Там, говорят, не знают, что война;
    Как агнцы, кротки человеки
    И молоком текут там реки;
    Ну, словом, царствуют златые времена!
    Как братья, все друг с другом поступают.
    И даже, говорят, собаки там не лают,
    Не только не кусают.
    Скажи ж сама, голубка, мне,
    Не мило ль, даже и во сне,
    Себя в краю таком увидеть тихом?
    Прости! не поминай нас лихом!
    Уж то-то там мы заживём:
    В ладу, в довольстве, в неге!
    Не так, как здесь, ходи с оглядкой днём
    И не засни спокойно на ночлеге».
    «Счастливый путь, сосед мой дорогой! —
    Кукушка говорит. – А свой ты нрав и зубы
    Здесь кинешь, иль возьмёшь с собой?»
    «Уж кинуть, вздор какой!» —
    «Так вспомни же меня, что быть тебе без шубы».
    Чем нравом кто дурней,
    Тем более кричит и ропщет на людей:
    Не видит добрых он, куда ни обернётся,
    А первый сам ни с кем не уживётся.

    Волк и лисица

    Охотно мы дарим,
    Что нам не надобно самим.
    Мы этой басней поясним,
    Затем что истина сноснее вполоткрыта.
    Лиса, курятинки накушавшись досыта
    И добрый ворошок припрятавши в запас,
    Под стогом прилегла вздремнуть в вечерний час.

    Глядит, а в гости к ней голодный Волк тащится.

    «Что, кумушка, беды! – он говорит. —

    Ни косточкой не мог нигде я поживиться;
    Меня так голод и морит;
    Собаки злы, пастух не спит,
    Пришло хоть удавиться!»
    «Неужли?» – «Право, так». – «Бедняжка куманёк?
    Да не изволишь ли сенца? Вот целый стог:
    Я куму услужить готова».

    А куму не сенца, хотелось бы мяснова —

    Да про запас Лиса ни слова.
    И серый рыцарь мой,
    Обласкан по уши кумой,
    Пошёл без ужина домой.

    Волк и ягнёнок

    У сильного всегда бессильный виноват:
    Тому в истории мы тьму примеров слышим
    Но мы истории не пишем,
    А вот о том как в баснях говорят…
    Ягненок в жаркий день зашел к ручью напиться:
    И надобно ж беде случиться,
    Что около тех мест голодный рыскал Волк.

    Ягненка видит он, на добычу стремится;
    Но, делу дать хотя законный вид и толк,
    Кричит: «Как смеешь ты, наглец, нечистым рылом
    Здесь чистое мутить питье
    Мое
    С песком и с илом?
    За дерзость такову
    Я голову с тебя сорву». –

    «Когда светлейший  Волк позволит,

    Осмелюсь я донесть, что ниже по ручью
    От Светлости его шагов я на сто пью;
    И гневаться напрасно он изволит:
    Питья мутить ему никак я не могу». –
    «Поэтому я лгу!
    Негодный! слыхана ль такая дерзость в свете!
    Да помнится, что ты еще в запрошлом лете

    Мне здесь же как-то нагрубил;

    Я этого, приятель, не забыл!» –
    «Помилуй, мне еще и от роду нет году». –
    Ягненок говорит. – «Так это был твой брат». –
    «Нет братьев у меня». – «Так это кум иль сват.
    И, словом, кто-нибудь из ващего же роду.
    Вы сами, ваши псы и ваши пастухи,
    Вы все мне зла хотите,
    И если можете, то мне всегда вредите;
    Но я с тобой за их разведаюсь грехи». –
    «Ах, я чем виноват?» – «Молчи! Устал я слушать.
    Досуг мне разбирать вины твои, щенок!
    Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать».
    Сказал и в темный лес Ягненка поволок.

    Волк на псарне

    Волк ночью, думая залезть в овчарню,
    Попал на псарню.
    Поднялся вдруг весь псарный двор.
    Почуя серого так близко забияку,
    Псы залились в хлевах и рвутся вон на драку;
    Псари кричат: «Ахти, ребята, вор!»
    И вмиг ворота на запор;
    В минуту псарня стала адом.
    Бегут: иной с дубьем,
    Иной с ружьем.
    «Огня! – кричат, – огня!»
    Пришли с огнем.
    Мой Волк сидит, прижавшись в угол задом.
    Зубами щелкая и ощетиня шерсть,
    Глазами, кажется, хотел бы всех он съесть;
    Но, видя то, что тут не перед стадом
    И что приходит наконец
    Ему расчесться за овец, –
    Пустился мой хитрец
    В переговоры
    И начал так: «Друзья! к чему весь этот шум?
    Я, ваш старинный сват и кум,
    Пришел мириться к вам, совсем не ради ссоры;
    Забудем прошлое, уставим общий лад!
    А я не только впредь не трону здешних стад,
    Но сам за них с другими грызться рад
    И волчьей клятвой утверждаю,
    Что я…» – «Послушай-ка, сосед, –
    Тут Ловчий перервал в ответ: –
    Ты сер, а я, приятель, сед,
    И волчью вашу я давно натуру знаю;
    А потому обычай мой:
    С волками иначе не делать мировой,
    Как снявши шкуру с них долой»
    И тут же выпустил на Волка гончих стаю.

    Волки и овцы 

    Овечкам от Волков совсем житья не стало,
    И до того, что, наконец,
    Правительство зверей благие меры взяло
    Вступиться в спасенье Овец,—
    И учрежден Совет на сей конец.
    Большая часть в нем, правда, были Волки;
    Но не о всех Волках ведь злые толки.
    Видали и таких Волков, и многократ.—
    Примеры эти не забыты,—
    Которые ходили близко стад
    Смирнехонько — когда бывали сыты.
    Так почему ж Волкам в Совете и не быть?
    Хоть надобно Овец оборонить,
    Но и Волков не вовсе ж притеснить.
    Вот заседание в глухом лесу открыли;
    Судили, думали, рядили
    И, наконец, придумали закон.
    Вот вам от слова в слово он:
    «Как скоро Волк у стада забуянит,
    И обижать он Овцу станет,
    То Волка тут властна Овца,
    Не разбираючи лица,
    Схватить за шиворот и в суд тотчас представить,
    В соседний лес иль в бор».
    В законе нечего прибавить, ни убавить.
    Да только я видал: до этих пор, —
    Хоть говорят, Волкам и не спускают,—
    Что будь Овца ответчик иль истец,
    А только Волки все-таки Овец
    В леса таскают.

    Ворона и лисица

    Уж сколько раз твердили миру,
    Что лесть гнусна, вредна; но только все не впрок,
    И в сердце льстец всегда отыщет уголок.
    Вороне где-то бог послал кусочек сыру;
    На ель Ворона взгромоздясь,
    Позавтракать было совсем уж собралась,
    Да позадумалась, а сыр во рту держала.
    На ту беду, Лиса близехонько бежала;
    Вдруг сырный дух Лису остановил:
    Лисица видит сыр, –
    Лисицу сыр пленил,
    Плутовка к дереву на цыпочках подходит;
    Вертит хвостом, с Вороны глаз не сводит
    И говорит так сладко, чуть дыша:
    «Голубушка, как хороша!
    Ну что за шейка, что за глазки!
    Рассказывать, так, право, сказки!
    Какие перышки! Какой носок!
    И, верно, ангельский быть должен голосок!
    Спой, светик, не стыдись!
    Что ежели, сестрица,
    При красоте такой и петь ты мастерица,
    Ведь ты б у нас была царь-птица!»
    Вещуньина с похвал вскружилась голова,
    От радости в зобу дыханье сперло, –
    И на приветливы Лисицыны слова
    Ворона каркнула во все воронье горло:
    Сыр выпал – с ним была плутовка такова.

    Гуси

    Предлинной хворостиной
    Мужик Гусей гнал в город продавать;
    И, правду истинну сказать,
    Не очень вежливо честил свой гурт гусиной:
    На барыши спешил к базарному он дню
    (А где до прибыли коснется,
    Не только там гусям, и людям достается).
    Я мужика и не виню;
    Но Гуси иначе об этом толковали
    И, встретяся с прохожим на пути,
    Вот как на мужика пеняли:
    «Где можно нас, Гусей, несчастнее найти?
    Мужик так нами помыкает
    И нас, как будто бы простых Гусей, гоняет;
    А этого не смыслит неуч сей,
    Что он обязан нам почтеньем;
    Что мы свой знатный род ведем от тех Гусей,
    Которым некогда был должен Рим спасеньем:
    Там даже праздники им в честь учреждены!»
    «А вы хотите быть за что отличены?» -
    Спросил прохожий их. «Да наши предки…»-
    «Знаю,
    И все читал; но ведать я желаю,
    Вы сколько пользы принесли?»
    «Да наши предки Рим спасли!»
    «Все так, да вы что сделали такое?»
    «Мы? Ничего!» — «Так что ж и доброго в вас есть?
    Оставьте предков вы в покое:
    Им поделом была и честь;
    А вы, друзья, лишь годны на жаркое».

    Баснь эту можно бы и боле пояснить -
    Да чтоб гусей не раздразнить.

    Две бочки

    Две бочки ехали; одна с вином,
    Другая
    Пустая.
    Вот первая – себе без шуму и шажком
    Плетётся,
    Другая вскачь несётся;
    От ней по мостовой и стукотня, и гром,
    И пыль столбом;

    Прохожий к стороне скорей от страху жмётся,

    Её заслышавши издалека.
    Но как та Бочка ни громка,
    А польза в ней не так, как в первой, велика.
    Кто про свои дела кричит всем без умолку,
    В том, верно, мало толку,
    Кто де?лов истинно, тих часто на словах.
    Великий человек лишь громок на делах,
    И думает свою он крепко думу
    Без шуму.

    Две собаки

    Дворовый, верный пёс
    Барбос,
    Который барскую усердно службу нес,
    Увидел старую свою знакомку,
    Жужу, кудрявую болонку,
    На мягкой пуховой подушке, на окне.
    К ней ластяся, как будто бы к родне,
    Он, с умиленья, чуть не плачет
    И под окном
    Визжит, вертит хвостом
    И скачет.
    «Ну, что, Жужутка, как живешь,
    С тех пор, как господа тебя в хоромы взяли?
    Ведь, помнишь: на дворе мы часто голодали.
    Какую службу ты несешь?» -
    «На счастье грех роптать,- Жужутка отвечает,-
    Мой господин во мне души не чает;
    Живу в довольстве и добре,
    И ем и пью на серебре;
    Резвлюся с барином; а ежели устану,
    Валяюсь по коврам и мягкому дивану.
    Ты как живешь?» — «Я,- отвечал Барбос,
    Хвост плетью спустя и свой повеся нос,-
    Живу по-прежнему: терплю и холод,
    И голод,
    И, сберегаючи хозяйский дом,
    Здесь под забором сплю и мокну под дождем;
    А если невпопад залаю,
    То и побои принимаю.
    Да чем же ты, Жужу, в случай попал,
    Бессилен бывши так и мал,
    Меж тем как я из кожи рвусь напрасно?
    Чем служишь ты?» — «Чем служишь! Вот прекрасно!-
    С насмешкой отвечал Жужу.-
    На задних лапках я хожу».
                 _________

    Как счастье многие находят
    Лишь тем, что хорошо на задних лапках ходят!

    Демьянова уха

    «Соседушка, мой свет!
    Пожалуйста, покушай».
    «Соседушка, я сыт по горло». – «Нужды нет,
    Ещё тарелочку; послушай:
    Ушица, ей-же-ей, на славу сварена!»

    «Я три тарелки съел». – «И, полно, что за счёты;

    Лишь стало бы охоты,

    А то во здравье: ешь до дна!
    Чтo? за уха! Да как жирна:
    Как будто янтарём подёрнулась она.
    Потешь же, миленький дружочек!
    Вот лещик, потроха, вот стерляди кусочек!
    Ещё хоть ложечку! Да кланяйся, жена!»
    Так потчевал сосед Демьян соседа Фоку
    И не давал ему ни отдыху, ни сроку;
    А с Фоки уж давно катился градом пот.
    Однако же ещё тарелку он берёт:
    Сбирается с последней силой
    И – очищает всю. «Вот друга я люблю! —
    Вскричал Демьян. – Зато уж чванных не терплю.
    Ну, скушай же ещё тарелочку, мой милой!»
    Тут бедный Фока мой
    Как ни любил уху, но от беды такой,
    Схватя в охапку
    Кушак и шапку,
    Скорей без памяти домой —
    И с той поры к Демьяну ни ногой.
    Писатель, счастлив ты, коль дар прямой имеешь;
    Но если помолчать вовремя не умеешь
    И ближнего ушей ты не жалеешь,
    То ведай, что твои и проза и стихи
    Тошнее будут всем Демьяновой ухи.

    Добрая лиса

    Стрелок весной малиновку убил.
    Уж пусть бы кончилось на ней несчастье злое,
    Но нет; за ней должны ещё погибнуть трое:
    Он бедных трёх её птенцов осиротил.
    Едва из скорлупы, без смыслу и без сил,
    Малютки терпят голод и холод

    И писком жалобным зовут напрасно мать.

    «Как можно не страдать,
    Малюток этих видя;
    И сердце чьё об них не заболит? —
    Лисица птицам говорит,
    На камушке против гнезда сироток сидя. —
    Не киньте, милые, без помощи детей;
    Хотя по зёрнышку бедняжкам вы снесите,
    Хоть по соломинке к их гнёздышку приткните:
    Вы этим жизнь их сохраните;
    Чтo? дела доброго святей!
    Кукушка, посмотри, ведь ты и так линяешь:
    Не лучше ль дать себя немножко ощипать
    И перьем бы твоим постельку их устлать,
    Ведь попусту ж его ты растеряешь.
    Ты, жавронок, чем по верхам
    Тебе кувыркаться, кружиться,
    Ты б корму поискал по нивам, по лугам,
    Чтоб с сиротами поделиться.
    Ты, горлинка, твои птенцы уж подросли,
    Промыслить корм они и сами бы могли:
    Так ты бы с своего гнезда слетела
    Да вместо матери к малюткам села,
    А деток бы твоих пусть бог берёг.
    Ты б, ласточка, ловила мошек,
    Полакомить безродных крошек.
    А ты бы, милый соловей, —
    Ты знаешь, ка?к всех голос твой прельщает, —
    Меж тем, пока зефир их с гнёздышком качает,
    Ты б убаюкивал их песенкой своей.
    Такою нежностью, я твёрдо верю,
    Вы б заменили им их горькую потерю.
    Послушайте меня: докажем, что в лесах
    Есть добрые сердца, и что…» При сих словах
    Малютки бедные все трое,
    Не могши с голоду сидеть в покое,
    Попадали к Лисе на низ.
    Что ж кумушка? – Тотчас их съела
    И поученья не допела.

    Читатель, не дивись!

    Кто добр поистине, не распложая слова,
    В молчанье тот добро творит;
    А кто про доброту лишь в уши всем жужжит,
    Тот часто только добр на счёт другого,
    Затем, что в этом нет убытка никакого.
    На деле же почти такие люди все —
    Сродни моей Лисе.

    Заяц на ловле

    Большой собравшися гурьбой,
    Медведя звери изловили;
    На чистом поле задавили —
    И делят меж собой,
    Кто чтo? себе достанет.
    А Заяц за ушко медвежье тут же тянет.

    «Ба, ты, косой, —
    Кричат ему, – пожаловал отколе?
    Тебя никто на ловле не видал».
    «Вот, братцы! – Заяц отвечал, —
    Да из лесу-то кто ж, – всё я его пугал
    И к вам поставил прямо в поле
    Сердечного дружка?»
    Такое хвастовство хоть слишком было явно,
    Но показалось так забавно,
    Что Зайцу дан клочок медвежьего ушка.
    Над хвастунами хоть смеются,
    А часто в дележе им доли достаются.

    Зеркало и обезьяна

    Мартышка, в Зеркале увидя образ свой,
    Тихохонько Медведя толк ногой:
    «Смотри-ка, – говорит, – кум милый мой!
    Что это там за рожа?
    Какие у неё ужимки и прыжки!
    Я удавилась бы с тоски,
    Когда бы на неё хоть чуть была похожа.

    А ведь, признайся, есть

    Из кумушек моих таких кривляк пять-шесть:
    Я даже их могу по пальцам перечесть».
    «Чем кумушек считать трудиться,
    Не лучше ль на себя, кума, оборотиться?» —
    Ей Мишка отвечал.
    Но Мишенькин совет лишь попусту пропал.
    Таких примеров много в мире:
    Не любит узнавать никто себя в сатире.
    Я даже видел то вчера:
    Что Климыч на руку нечист, все это знают;
    Про взятки Климычу читают,
    А он украдкою кивает на Петра.

    Камень и червяк

    «Как расшумелся здесь! Какой невежа! —
    Про дождик говорит на ниве Камень, лежа. —
    А рады все ему, пожалуй – посмотри!
    И ждали так, как гостя дорогого,
    А что же сделал он такого?
    Всего-то шёл часа два-три.

    Пускай же обо мне расспросят!

    Так я уж веки здесь: тих, скромен завсегда.
    Лежу смирнёхонько, куда меня ни бросят,
    А не слыхал себе спасибо никогда.
    Недаром, право, свет поносят:
    В нём справедливости не вижу я никак».

    «Молчи! – сказал ему Червяк. —

    Сей дождик, как его ни кратко было время,
    Лишённую засухой сил
    Обильно ниву напоил,
    И земледельца он надежду оживил;
    А ты на ниве сей пустое только бремя».
    Так хвалится иной, что служит сорок лет:
    А проку в нём, как в этом Камне, нет.

    Квартет

    Проказница Мартышка,
    Осёл,
    Козёл
    Да косолапый Мишка
    Затеяли сыграть Квартет.
    Достали нот, баса, альта, две скрипки
    И сели на лужок под липки, —
    Пленять своим искусством свет.
    Ударили в смычки, дерут, а толку нет.

    «Стой, братцы, стой! – кричит Мартышка. – Погодите!
    Как музыке идти? Ведь вы не так сидите.
    Ты с басом, Мишенька, садись против альта,
    Я, прима, сяду против вторы;
    Тогда пойдёт уж музыка не та:
    У нас запляшут лес и горы!»
    Расселись, начали Квартет;
    Он всё-таки на лад нейдет.
    «Постойте ж, я сыскал секрет! —
    Кричит Осёл, – мы, верно, уж поладим,
    Коль рядом сядем».

    Послушались Осла: уселись чинно в ряд;
    А всё-таки Квартет нейдёт на лад.
    Вот пуще прежнего пошли у них разборы
    И споры,
    Кому и как сидеть.
    Случилось Соловью на шум их прилететь.
    Тут с просьбой все к нему, чтоб их решить сомненье.
    «Пожалуй, – говорят, – возьми на час терпенье,
    Чтобы Квартет в порядок наш привесть:
    И ноты есть у нас, и инструменты есть,
    Скажи лишь, как нам сесть!»

    «Чтоб музыкантом быть, так надобно уменье
    И уши ваших понежней, —
    Им отвечает Соловей, —
    А вы, друзья, как ни садитесь,
    Всё в музыканты не годитесь».

    Кот и повар

    Какой-то Повар, грамотей
    С поварни побежал своей
    В кабак (он набожных был правил
    И в этот день по куме тризну правил),
    А дома стеречи съестное от мышей
    Кота оставил.
    Но что же, возвратись, он видит? На полу
    Объедки пирога; а Васька-Кот в углу,
    Припав за уксусным бочонком,
    Мурлыча и ворча, трудится над курчонком.
    «Ах ты, обжора! ах, злодей!» —
    Тут Ваську Повар укоряет, —
    Не стыдно ль стен тебе, не только что людей?
    (А Васька всё-таки курчонка убирает.)
    Как! быв честным Котом до этих пор,
    Бывало, за пример тебя смиренства кажут, —
    А ты… ахти, какой позор!
    Теперя все соседи скажут:
    «Кот Васька плут! Кот Васька вор!
    И Ваську-де, не только что в поварню,
    Пускать не надо и на двор,
    Как волка жадного в овчарню:
    Он порча, он чума, он язва здешних мест!»
    (А Васька слушает, да ест.)
    Тут ритор мой, дав волю слов теченью,
    Не находил конца нравоученью.
    Но что ж? Пока его он пел,
    Кот Васька всё жаркое съел.
    А я бы повару иному
    Велел на стенке зарубить:
    Чтоб там речей не тратить по-пустому.
    Где нужно власть употребить.

    Крестьянин и лисица

    «Скажи мне, кумушка, что у тебя за страсть
    Кур красть? —
    Крестьянин говорил Лисице, встретясь с нею. —
    Я, право, о тебе жалею!
    Послушай, мы теперь вдвоём,
    Я правду всю скажу: ведь в ремесле твоём
    Ни на волос добра не видно.
    Не говоря уже, что красть и грех и стыдно
    И что бранит тебя весь свет,
    Да дня такого нет,
    Чтоб не боялась ты за ужин иль обед
    В курятнике оставить шкуры!
    Ну, стоят ли того все куры?»
    «Кому такая жизнь сносна? —
    Лисица отвечает. —
    Меня так всё в ней столько огорчает,
    Что даже мне и пища не вкусна.
    Когда б ты знал, как я в душе честна!
    Да что же делать? Нужда, дети;
    Притом же иногда, голубчик кум,
    И то приходит в ум,
    Что я ли воровством одна живу на свете?
    Хоть этот промысел мне точно острый нож».
    «Ну, что ж? —
    Крестьянин говорит. – Коль вправду ты не лжёшь,
    Я от греха тебя избавлю
    И честный хлеб тебе доставлю;
    Наймись курятник мой от лис ты охранять:
    Кому, как не Лисе, все лисьи плутни знать?
    Зато ни в чём не будешь ты нуждаться
    И станешь у меня как в масле сыр кататься».
    Торг слажен; и с того ж часа
    Вступила в караул Лиса.
    Пошло у Мужика житьё Лисе привольно;
    Мужик богат, всего Лисе довольно;
    Лисица стала и сытей,
    Лисица стала и жирней,

    Но всё не сделалась честней:

    Некраденый кусок приелся скоро ей;
    И кумушка тем службу повершила,
    Что, выбрав ночку потемней,
    У куманька всех кур передушила.
    В ком есть и совесть и закон,
    Тот не украдёт, не обманет,
    В какой бы нужде ни был он;
    А вору дай хоть миллион —
    Он воровать не перестанет.

    Кукушка и петух

    «Как, милый Петушок, поёшь ты громко, важно!» —
    «А ты, Кукушечка, мой свет,
    Как тянешь плавно и протяжно:
    Во всём лесу у нас такой певицы нет!»
    «Тебя, мой куманёк, век слушать я готова».
    «А ты, красавица, божусь,
    Лишь только замолчишь, то жду я, не дождусь,
    Чтоб начала ты снова —
    Отколь такой берётся голосок?
    И чист, и нежен, и высок!..
    Да вы уж родом так: собою невелички,
    А песни, что твой соловей!»
    «Спасибо, кум; зато, по совести моей,
    Поёшь ты лучше райской птички,
    На всех ссылаюсь в этом я».
    Тут Воробей, случась, примолвил им: «Друзья!
    Хоть вы охрипните, хваля друг дружку, —
    Всё ваша музыка плоха!..»
    За что же, не боясь греха,
    Кукушка хвалит Петуха?
    За то, что хвалит он Кукушку.

    Ларчик

    Случается нередко нам
    И труд и мудрость видеть там,
    Где стоит только догадаться
    За дело просто взяться.
    К кому-то принесли от мастера Ларец.
    Отделкой, чистотой Ларец в глаза кидался;
    Ну, всякий Ларчиком прекрасным любовался.
    Вот входит в комнату механики мудрец.
    Взглянув на Ларчик, он сказал: «Ларец с секретом,
    Так; он и без замка;
    А я берусь открыть; да, да, уверен в этом;
    Не смейтесь так исподтишка!
    Я отыщу секрет и Ларчик вам открою:
    В механике и я чего-нибудь да стою».
    Вот за Ларец принялся он:
    Вертит его со всех сторон
    И голову свою ломает;
    То гвоздик, то другой, то скобку пожимает.
    Тут, глядя на него, иной
    Качает головой;
    Те шепчутся, а те смеются меж собой.
    В ушах лишь только отдается:
    «Не тут, не так, не там!» Механик пуще рвется.
    Потел, потел; но наконец устал,
    От Ларчика отстал
    И, как открыть его, никак не догадался;
    А Ларчик просто открывался.

    Лебедь, рак и щука

    Когда в товарищах согласья нет,
    На лад их дело не пойдет,
    И выйдет из него не дело, только мука.
    Однажды Лебедь, Рак да Щука
    Везти с поклажей воз взялись,
    И вместе трое все в него впряглись;

    Из кожи лезут вон, а возу всё нет ходу!

    Поклажа бы для них казалась и легка:
    Да Лебедь рвётся в облака,
    Рак пятится назад, а Щука тянет в воду.
    Кто виноват из них, кто прав, – судить не нам;
    Да только воз и ныне там.

    Лев на ловле

    Собака, Лев да Волк с Лисой
    В соседстве как-то жили,
    И вот какой
    Между собой
    Они завет все положили:
    Чтоб им зверей съобща ловить,
    И что наловится, все поровну делить.
    Не знаю, как и чем, а знаю, что сначала
    Лиса оленя поимала
    И шлет к товарищам послов,
    Чтоб шли делить счастливый лов:
    Добыча, право, недурная!
    Пришли, пришел и Лев; он, когти разминая
    И озираючи товарищей кругом,
    Дележ располагает
    И говорит: «Мы, братцы, вчетвером.-
    И начетверо он оленя раздирает.-
    Теперь давай делить! Смотрите же, друзья;
    Вот эта часть моя
    По договору;
    Вот эта мне, как Льву, принадлежит без спору;
    Вот эта мне за то, что всех сильнее я;
    А к этой чуть из вас лишь лапу кто протянет,
    Тот с места жив не встанет».

    Лисица и виноград

    Голодная кума Лиса залезла в сад;
    В нём винограду кисти рделись.
    У кумушки глаза и зубы разгорелись,
    А кисти сочные, как яхонты торят;
    Лишь то беда, висят они высоко:

    Отколь и как она к ним ни зайдёт,

    Хоть видит око,
    Да зуб неймёт.
    Пробившись попусту час целой,
    Пошла и говорит с досадою: «Ну, что ж!
    На взгляд-то он хорош,
    Да зелен – ягодки нет зрелой:
    Тотчас оскомину набьёшь».

    Листы и корни

    В прекрасный летний день,
    Бросая по долине тень,
    Листы на дереве с зефирами шептали,
    Хвалились густотой, зеленостью своей
    И вот как о себе зефирам толковали:
    «Не правда ли, что мы краса долины всей?
    Что нами дерево так пышно и кудряво,
    Раскидисто и величаво?
    Что б было в нем без нас? Ну, право,
    Хвалить себя мы можем без греха!
    Не мы ль от зноя пастуха
    И странника в тени прохладной укрываем?
    Не мы ль красивостью своей
    Плясать сюда пастушек привлекаем?
    У нас же раннею и позднею зарей
    Насвистывает соловей.
    Да вы, зефиры, сами
    Почти не расстаетесь с нами».
    «Примолвить можно бы спасибо тут и нам»,-
    Им голос отвечал из-под земли смиренно.
    «Кто смеет говорить столь нагло и надменно!
    Вы кто такие там,
    Что дерзко так считаться с нами стали?» -
    Листы, по дереву шумя, залепетали.
    «Мы те,-
    Им снизу отвечали,-
    Которые, здесь роясь в темноте,
    Питаем вас. Ужель не узнаете?
    Мы корни дерева, на коем вы цветете.
    Красуйтесь в добрый час!
    Да только помните ту разницу меж нас:
    Что с новою весной лист новый народится,
    А если корень иссушится,-
    Не станет дерева, ни вас».

    Любопытный

    «Приятель дорогой, здорово! Где ты был?»
    «В Кунсткамере, мой друг! Часа там три ходил;
    Всё видел, высмотрел; от удивленья,
    Поверишь ли, не станет ни уменья
    Пересказать тебе, ни сил.
    Уж подлинно, что там чудес палата!
    Куда на выдумки природа торовата!

    Каких зверей, каких там птиц я не видал!

    Какие бабочки, букашки,
    Козявки, мушки, таракашки!
    Одни, как изумруд, другие, как коралл!
    Какие крохотны коровки!
    Есть, право, менее булавочной головки!»
    «А видел ли слона? Каков собой на взгляд!
    Я чай, подумал ты, что гору встретил?»
    «Да разве там он?» – «Там». – «Ну, братец, виноват:
    Слона-то я и не приметил».

    Лягушка и вол

    Лягушка, на лугу увидевши Вола,
    Затеяла сама в дородстве с ним сравняться:
    Она завистлива была.
    И ну топорщиться, пыхтеть и надуваться.

    – «Смотри-ка, квакушка, что, буду ль я с него?» —

    Подруге говорит. «Нет, кумушка, далёко!»
    «Гляди же, как теперь раздуюсь я широко.
    Ну, каково?
    Пополнилась ли я?» – «Почти что ничего».
    «Ну, как теперь?» – «Всё то ж». Пыхтела да пыхтела
    И кончила моя затейница на том,
    Что, не сравнявшися с Волом,
    С натуги лопнула и – околела.
    Пример такой на свете не один:
    И диво ли, когда жить хочет мещанин,
    Как именитый гражданин,
    А сошка мелкая – как знатный дворянин.

    Лягушки, просящие царя

    Лягушкам стало не угодно
    Правление народно,
    И показалось им совсем не благородно
    Без службы и на воле жить.
    Чтоб горю пособить,
    То стали у богов Царя они просить.
    Хоть слушать всякий вздор богам бы и не сродно.
    На сей, однако ж, раз послушал их Зевес:
    Дал им Царя. Летит к ним с шумом Царь с небес,
    И плотно так он треснулся на царство,

    Что ходенем пошло трясинно государство:

    Со всех Лягушки ног
    В испуге пометались,
    Кто как успел, куда кто мог,
    И шёпотом Царю по кельям дивовались.
    И подлинно, что Царь на диво был им дан:
    Не суетлив, не вертопрашек,
    Степенен, молчалив и важен;
    Дородством, ростом великан,
    Ну, посмотреть, так это чудо!
    Одно в Царе лишь было худо:
    Царь этот был осиновый чурбан.
    Сначала, чтя его особу превысоку,
    Не смеет подступить из подданных никто:
    Со страхом на него глядят они, и то
    Украдкой, издали, сквозь аир и осоку;
    Но так как в свете чуда нет,
    К которому б не пригляделся свет,
    То и они сперва от страху отдохнули,
    Потом к Царю подползть с преданностью дерзнули:
    Сперва перед Царём ничком;
    А там, кто посмелей, дай сесть к нему бочком,
    Дай попытаться сесть с ним рядом;
    А там, которые ещё поудалей,
    К Царю садятся уж и задом.
    Царь терпит всё по милости своей.
    Немного погодя, посмотришь, кто захочет,
    Тот на него и вскочит.
    В три дня наскучило с таким Царём житье.
    Лягушки новое челобитье,
    Чтоб им Юпитер в их болотную державу
    Дал подлинно Царя на славу!
    Молитвам тёплым их внемля,
    Послал Юпитер к ним на царство Журавля,
    Царь этот не чурбан, совсем иного нраву:
    Не любит баловать народа своего;
    Он виноватых ест: а на суде его
    Нет правых никого;
    Зато уж у него,
    Чтo? завтрак, чтo? обед, чтo? ужин, то расправа.
    На жителей болот
    Приходит чёрный год.
    В Лягушках каждый день великий недочёт.
    С утра до вечера их Царь по царству ходит
    И всякого, кого ни встретит он,
    Тотчас засудит и – проглотит.
    Вот пуще прежнего и кваканье и стон,
    Чтоб им Юпитер снова
    Пожаловал Царя инова;
    Что нынешний их Царь глотает их, как мух;
    Что даже им нельзя (как это ни ужасно!)
    Ни носа выставить, ни квакнуть безопасно;
    Что, наконец, их Царь тошнее им засух.
    «Почтo? ж вы прежде жить счастливо не умели?
    Не мне ль, безумные, – вещал им с неба глас, —
    Покоя не было от вас?
    Не вы ли о Царе мне уши прошумели?
    Вам дан был Царь? – так тот был слишком тих:
    Вы взбунтовались в вашей луже,
    Другой вам дан – так этот очень лих:
    Живите ж с ним, чтоб не было вам хуже!»

    Мартышка и очки

    Мартышка к старости слаба глазами стала;
    А у людей она слыхала,
    Что это зло еще не так большой руки:
    Лишь стоит завести Очки.
    Очков с полдюжины себе она достала;
    Вертит Очками так и сяк:
    То к темю их прижмет, то их на хвост нанижет,
    То их понюхает, то их полижет;
    Очки не действуют никак.
    «Тьфу пропасть! – говорит она, – и тот дурак,
    Кто слушает людских всех врак:
    Все про Очки лишь мне налгали;
    А проку на волос нет в них».
    Мартышка тут с досады и с печали
    О камень так хватила их,
    Что только брызги засверкали.
    К несчастью, то ж бывает у людей:
    Как ни полезна вещь, – цены не зная ей,
    Невежда про нее свой толк все к худу клонит;
    А ежели невежда познатней,
    Так он ее еще и гонит.

    Медведь в сетях

    Медведь
    Попался в сеть.
    Над смертью издали шути как хочешь смело:
    Но смерть вблизи – совсем другое дело.
    Не хочется Медведю умереть.
    Не отказался бы мой Мишка и от драки,
    Да весь опутан сетью он,
    А на него со всех сторон
    Рогатины, и ружья, и собаки:
    Так драка не по нём.
    Вот хочет Мишка взять умом
    И говорит ловцу: «Мой друг, какой виною
    Я проступился пред тобою?
    За что моей ты хочешь головы?
    Иль веришь клеветам напрасным на медведей
    Что злы они? Ах, мы совсем не таковы!
    Я, например, пошлюсь на всех соседей,
    Что изо всех зверей мне только одному
    Никто не сделает упрека,
    Чтоб мёртвого я тронул человека».
    «То правда, – отвечал на то ловец ему, —
    Хвалю к усопшим я почтение такое;
    Зато, где случай ты имел,
    Живой уж от тебя не вырывался цел.
    Так лучше бы ты мёртвых ел
    И оставлял живых в покое».

    Музыканты

    Сосед соседа звал откушать;
    Но умысел другой тут был:
    Хозяин музыку любил
    И заманил к себе соседа певчих слушать.
    Запели молодцы: кто в лес, кто по дрова,
    И у кого что силы стало.
    В ушах у гостя затрещало,
    И закружилась голова.
    «Помилуй ты меня,- сказал он с удивленьем,-
    Чем любоваться тут? Твой хор
    Горланит вздор!»-
    «То правда,- отвечал хозяин с умиленьем,-
    Они немножечко дерут;
    Зато уж в рот хмельного не берут,
    И все с прекрасным поведеньем».
                __________

    А я скажу: по мне уж лучше пей,
    Да дело разумей.

    Муха и дорожные

    В июле, в самый зной, в полуденную пору,
    Сыпучими песками, в гору,
    С поклажей и с семьёй дворян,
    Четвёркою рыдван
    Тащился.
    Кони измучились, и кучер как ни бился,
    Пришло хоть стать. Слезает с козел он.
    И, лошадей мучитель,

    С лакеем в два кнута тиранит с двух сторон:

    А легче нет. Ползут из колымаги вон
    Боярин, барыня, их девка, сын, учитель.
    Но, знать, рыдван был плотно нагружён,
    Что лошади, хотя его тронули,
    Но в гору по песку едва-едва тянули.
    Случись тут Мухе быть. Как горю не помочь?
    Вступилась: ну жужжать во всю мушину мочь;
    Вокруг повозки суетится:
    То над носом юлит у коренной,
    То лоб укусит пристяжной,
    То вместо кучера на козлы вдруг садится
    Или, оставя лошадей,
    И вдоль и поперёк шныряет меж людей;
    Ну, словно откупщик на ярмарке, хлопочет
    И только плачется на то,
    Что ей ни в чём никто
    Никак помочь не хочет.
    Гуторя слуги вздор, плетутся вслед шажком;
    Учитель с барыней шушукают тишком;
    Сам барин, позабыв, как он к порядку нужен,
    Ушёл с служанкой в бор искать грибов на ужин;
    И Муха всем жужжит, что только лишь она
    О всём заботится одна.
    Меж тем лошадушки, шаг за шаг, понемногу
    Втащилися на ровную дорогу.
    «Ну, – Муха говорит, – теперя слава богу!
    Садитесь по местам, и добрый всем вам путь;
    А мне уж дайте отдохнуть:
    Меня насилу крылья носят».
    Куда людей на свете много есть,
    Которые везде хотят себя приплесть
    И любят хлопотать, где их совсем не просят.

    Обоз

    С горшками шёл Обоз,
    И надобно с крутой горы спускаться,
    Вот, на горе других оставя дожидаться,
    Хозяин стал сводить легонько первый воз.
    Конь добрый на крестце почти его понёс,
    Катиться возу не давая;
    А лошадь сверху, молодая,
    Ругает бедного коня за каждый шаг:
    «Ай, конь хвалёный, то-то диво!
    Смотрите: лепится, как рак;
    Вот чуть не зацепил за камень; косо! криво!
    Смелее! Вот толчок опять.
    А тут бы влево лишь принять.
    Какой осёл! Добро бы было в гору
    Или в ночную пору, —
    А то и под гору, и днём!
    Смотреть, так выйдешь из терпенья!
    Уж воду бы таскал, коль нет в тебе уменья!
    Гляди-тко нас, как мы махнём!
    Не бойсь, минуты не потратим,
    И возик свой мы не свезём, а скатим!»
    Тут, выгнувши хребет и понатужа грудь,
    Тронулася лошадка с возом в путь;
    Но только под гору она перевалилась,
    Воз начал напирать, телега раскатилась;
    Коня толкает взад, коня кидает вбок;
    Пустился конь со всех четырёх ног
    На славу;
    По камням, рытвинам, пошли толчки,
    Скачки,
    Левей, левей, и с возом – бух в канаву!
    Прощай, хозяйские горшки!
    Как в людях многие имеют слабость ту же:
    Всё кажется в другом ошибкой нам;
    А примешься за дело сам,
    Так напроказишь вдвое хуже.

    Орёл и крот

    Не презирай совета ничьего,
    Но прежде рассмотри его.
    Со стороны прибыв далёкой
    В дремучий лес, Орёл с Орлицею вдвоём
    Задумали навек остаться в нём
    И, выбравши ветвистый дуб высокой,
    Гнездо себе в его вершине стали вить,
    Надеясь и детей тут вывести на лето.
    Услыша Крот про это,
    Орлу взял смелость доложить,
    Что этот дуб для их жилища не годится,
    Что весь почти он в корне сгнил
    И скоро, может быть, свалится,
    Так чтоб Орёл гнезда на нём не вил.
    Но кстати ли Орлу принять совет из норки,
    И от Крота! А где же похвала,
    Что у Орла
    Глаза так зорки?
    И что за стать Кротам мешаться сметь в дела
    Царь-птицы!
    Так многого с Кротом не говоря,
    К работе поскорей, советчика презря, —
    И новоселье у царя
    Поспело скоро для царицы.
    Всё счастливо: уж есть и дети у Орлицы.
    Но что ж? – Однажды, как зарей,
    Орёл из-под небес к семье своей
    С богатым завтраком с охоты торопился,
    Он видит: дуб его свалился
    И подавило им Орлицу и детей.
    От горести невзвидя свету:
    «Несчастный! – он сказал, —
    За гордость рок меня так люто наказал,
    Что не послушался я умного совету.
    Но можно ль было ожидать,
    Чтобы ничтожный Крот совет мог добрый дать?»
    «Когда бы ты не презрел мною, —
    Из норки Крот сказал, – то вспомнил бы, что рою
    Свои я норы под землей
    И что, случаясь близ корней,
    Здорово ль дерево, я знать могу верней».

    Осёл и мужик

    Мужик на лето в огород
    Наняв Осла, приставил
    Ворон и воробьёв гонять нахальный род.
    Осёл был самых честных правил:
    Ни с хищностью, ни с кражей незнаком,
    Не поживился он хозяйским ни листком
    И птицам, грех сказать, чтобы давал потачку;
    Но Мужику барыш был с огорода плох.
    Осёл, гоняя птиц, со всех ослиных ног,
    По всем грядам и вдоль и поперёк
    Такую поднял скачку,
    Что в огороде всё примял и притоптал.
    Увидя тут, что труд его пропал,
    Крестьянин на спине ослиной
    Убыток выместил дубиной.
    «И ништо! – все кричат, – скотине поделом!
    С его ль умом
    За это дело браться?»
    А я скажу, не с тем, чтоб за Осла вступаться;
    Он, точно, виноват (с ним сделан и расчёт),
    Но, кажется, не прав и тот,
    Кто поручил Ослу стеречь свой огород.

    Орёл и пчела

    Счастлив, кто на чреде трудится знаменитой:
    Ему и то уж силы придает,
    Что подвигов его свидетель целый свет.
    Но сколь и тот почтен, кто, в низости сокрытый,
    За все труды, за весь потерянный покой
    Ни славою, ни почестьми не льстится,
    И мыслью оживлен одной:
    Что к пользе общей он трудится.
                    __________

    Увидя, как Пчела хлопочет вкруг цветка,
    Сказал Орел однажды ей с презреньем:
    «Как ты, бедняжка, мне жалка,
    Со всей твоей работой и с уменьем!
    Вас в улье тысячи все лето лепят сот:
    Да кто же после разберет
    И отличит твои работы?
    Я, право, не пойму охоты:
    Трудиться целый век и что ж иметь в виду?..
    Безвестной умереть со всеми наряду!
    Какая разница меж нами!
    Когда, расширяся шумящими крылами,
    Ношуся я под облаками,
    То всюду рассеваю страх:
    Не смеют от земли пернатые подняться,
    Не дремлют пастухи при тучных их стадах;
    Ни лани быстрые не смеют на полях,
    Меня завидя, показаться».
    Пчела ответствует: «Тебе хвала и честь!
    Да продлит над тобой Зевес свои щедроты!
    А я, родясь труды для общей пользы несть,
    Не отличать ищу свои работы,
    Но утешаюсь тем, на наши смотря соты,
    Что в них и моего хоть капля меду есть».

    Осёл и соловей

    Осёл увидел Соловья
    И говорит ему: «Послушай-ка, дружище!
    Ты, сказывают, петь великий мастерище.
    Хотел бы очень я
    Сам посудить, твоё услышав пенье,
    Велико ль подлинно твоё уменье?»
    Тут Соловей являть своё искусство стал:
    Защёлкал, засвистал
    На тысячу ладов, тянул, переливался;
    То нежно он ослабевал
    И томной вдалеке свирелью отдавался,
    То мелкой дробью вдруг по роще рассыпался.
    Внимало всё тогда
    Любимцу и певцу Авроры:
    Затихли ветерки, замолкли птичек хоры,
    И прилегли стада.
    Чуть-чуть дыша, пастух им любовался
    И только иногда,
    Внимая Соловью, пастушке улыбался.
    Скончал певец. Осёл, уставясь в землю лбом:
    «Изрядно, – говорит, – сказать неложно,
    Тебя без скуки слушать можно;
    А жаль, что незнаком
    Ты с нашим петухом;
    Ещё б ты боле навострился,
    Когда бы у него немножко поучился».
    Услыша суд такой, мой бедный Соловей
    Вспорхнул и – полетел за тридевять полей.
    Избави, бог, и нас от этаких судей.

    Петух и жемчужное озеро

    Навозну кучу разрывая,
    Петух нашёл Жемчужное зерно
    И говорит: «Куда оно?
    Какая вещь пустая!

    Не глупо ль, что его высоко так ценят?

    А я бы, право, был гораздо боле рад
    Зерну Ячменному: оно не столь хоть видно,
    Да сытно».
    Невежи судят точно так:
    В чём толку не поймут, то всё у них пустяк.

    Прохожие и собаки

    Шли два приятеля вечернею порой
    И дельный разговор вели между собой,
    Как вдруг из подворотни
    Дворняжка тявкнула на них;

    За ней другая, там ещё две-три, и вмиг

    Со всех дворов Собак сбежалося с полсотни.
    Один было уже Прохожий камень взял.
    «И, полно, братец! – тут другой ему сказал, —
    Собак ты не уймёшь от лаю,
    Лишь пуще всю раздразнишь стаю;
    Пойдём вперёд: я их натуру лучше знаю».
    И подлинно, прошли шагов десятков пять,
    Собаки начали помалу затихать,

    И стало, наконец, совсем их не слыхать.

    Завистники, на что ни взглянут,
    Подымут вечно лай;
    А ты себе своей дорогою ступай:
    Полают, да отстанут.

    Рыбья пляска

    От жалоб на судей,
    На сильных и на богачей
    Лев, вышед из терпенья,
    Пустился сам свои осматривать владенья.
    Он идет, а Мужик, расклавши огонек,
    Наудя рыб, изжарить их сбирался.
    Бедняжки прыгали от жару кто как мог;
    Всяк, видя свой конец, метался.
    На Мужика разинув зев,
    «Кто ты? что делаешь?» — спросил сердито Лев.
    «Всесильный царь!- сказал Мужик, оторопев,-
    Я старостою здесь над водяным народом;
    А это старшины, все жители воды;
    Мы собрались сюды
    Поздравить здесь тебя с твоим приходом».-
    «Ну, как они живут? Богат ли здешний край?» -
    «Великий государь! Здесь не житье им — рай.
    Богам о том мы только и молились,
    Чтоб дни твои бесценные продлились».
    (А рыбы между тем на сковородке бились.)-
    «Да отчего же,- Лев спросил,- скажи ты мне,
    Они хвостами так и головами машут?» -
    «О мудрый царь!- Мужик ответствовал,- оне
    От радости, тебя увидя, пляшут».
    Тут, старосту лизнув Лев милостиво в грудь,
    Еще изволя раз на пляску их взглянуть,
    Отправился в дальнейший путь.

    Свинья

    Свинья на барский двор когда-то затесалась;
    Вокруг конюшен так и кухонь наслонялась;
    В сору, в навозе извалялась;
    В помоях по уши досыта накупалась:
    И из гостей домой
    Пришла свинья свиньёй.
    «Ну что ж, Хавронья, там ты видела такого? —

    Свинью спросил пастух. —

    Ведь идет слух,
    Что всё у богачей лишь бисер да жемчуг;
    А в доме так одно богатее другого?»
    Хавронья хрюкает: «Ну, право, порют вздор.
    Я не приметила богатства никакого:
    Всё только лишь навоз да сор;
    А, кажется, уж, не жалея рыла,
    Я там изрыла
    Весь задний двор».
    Не дай бог никого сравненьем мне обидеть!
    Но как же критика Хавроньей не назвать,
    Который, что ни станет разбирать,
    Имеет дар одно худое видеть?

    Синица

    Синица на море пустилась:
    Она хвалилась,
    Что хочет море сжечь.
    Расславилась тотчас о том по свету речь.
    Страх обнял жителей Нептуновой столицы;
    Летят стадами птицы;
    А звери из лесов сбегаются смотреть,
    Как будет Океан, и жарко ли гореть.
    И даже, говорят, на слух молвы крылатой,
    Охотники таскаться по пирам
    Из первых с ложками явились к берегам,
    Чтоб похлебать ухи такой богатой,
    Какой-де откупщик и самый тароватый
    Не давывал секретарям.
    Толпятся: чуду всяк заранее дивится,
    Молчит и, на море глаза уставя, ждет;
    Лишь изредка иной шепнет:
    «Вот закипит, вот тотчас загорится!»
    Не тут-то: море не горит.
    Кипит ли хоть? — и не кипит.
    И чем же кончились затеи величавы?
    Синица со стыдом всвояси уплыла;
    Наделала Синица славы,
    А море не зажгла.
           ________

    Примолвить к речи здесь годится,
    Но ничьего не трогая лица:
    Что делом, не сведя конца,
    Не надобно хвалиться.

    Свинья под дубом

    Свинья под Дубом вековым
    Наелась жёлудей досыта, до отвала;
    Наевшись, выспалась под ним;
    Потом, глаза продравши, встала
    И рылом подрывать у Дуба корни стала.
    «Ведь это дереву вредит, —
    Ей с Дубу ворон говорит, —
    Коль корни обнажишь, оно засохнуть может».
    «Пусть сохнет, – говорит Свинья, —
    Ничуть меня то не тревожит;
    В нём проку мало вижу я;
    Хоть век его не будь, ничуть не пожалею,
    Лишь были б жёлуди: ведь я от них жирею».
    «Неблагодарная! – примолвил Дуб ей тут, —
    Когда бы вверх могла поднять ты рыло,
    Тебе бы видно было,
    Что эти жёлуди на мне растут».
    Невежда так же в ослепленье
    Бранит науки и ученье,
    И все учёные труды,
    Не чувствуя, что он вкушает их плоды.

    Слон и моська

    По улицам Слона водили,
    Как видно, напоказ —
    Известно, что Слоны в диковинку у нас —
    Так за Слоном толпы зевак ходили.

    Отколе ни возьмись, навстречу Моська им.

    Увидевши Слона, ну на него метаться,
    И лаять, и визжать, и рваться,
    Ну, так и лезет в драку с ним.
    «Соседка, перестань срамиться, —
    Ей шавка говорит, – тебе ль с Слоном возиться?
    Смотри, уж ты хрипишь, а он себе идёт
    Вперёд
    И лаю твоего совсем не примечает».

    «Эх, эх! – ей Моська отвечает. —

    Вот то-то мне и духу придаёт,
    Что я, совсем без драки,
    Могу попасть в большие забияки.
    Пускай же говорят собаки:
    „Ай, Моська! знать, она сильна,
    Что лает на Слона!“»

    Слон на воеводстве

    Кто знатен и силён,
    Да не умён,
    Так худо, ежели и с добрым сердцем он.
    На воеводство был в лесу посажен Слон.
    Хоть, кажется, слонов и умная порода,
    Однако же в семье не без урода:
    Наш Воевода
    В родню был толст,
    Да не в родню был прост;
    А с умыслу он мухи не обидит.
    Вот добрый Воевода видит —
    Вступило от овец прошение в Приказ:
    «Что волки-де совсем сдирают кожу с нас».
    «О плуты! – Слон кричит, – какое преступлен!
    Кто грабить дал вам позволенье?»
    А волки говорят: «Помилуй, наш отец!
    Не ты ль нам к зи?ме на тулупы
    Позволил лёгонький оброк собрать с овец?
    А что они кричат, так овцы глупы:
    Всего-то придет с них с сестры по шкурке снять;
    Да и того им жаль отдать».
    «Ну, то-то ж, – говорит им Слон, – смотрите!
    Неправды я не потерплю ни в ком:
    По шкурке, так и быть, возьмите;
    А больше их не троньте волоском».

    Собака и лошадь

    У одного крестьянина служа,
    Собака с Лошадью считаться как-то стали.
    «Вот, – говорит Барбос, – большая госпожа!
    По мне хоть бы тебя совсем с двора согнали.
    Велика вещь возить или пахать!

    Об удальстве твоём другого не слыхать:

    И можно ли тебе равняться в чём со мною?
    Ни днём, ни ночью я не ведаю покою:
    Днём стадо под моим надзором на лугу,
    А ночью дом я стерегу».

    «Конечно, – Лошадь отвечала, —
    Твоя правдива речь;
    Однако же, когда б я не пахала,
    То нечего б тебе здесь было и стеречь».

    Собачья дружба

    У кухни под окном
    На солнышке Полкан с Барбосом, лежа, грелись.
    Хоть у ворот перед двором
    Пристойнее б стеречь им было дом,
    Но как они уж понаелись –
    И вежливые ж псы притом
    Ни на кого не лают днем –
    Так рассуждать они пустилися вдвоем
    О всякой всячине: о их собачьей службе,
    О худе, о добре и, наконец, о дружбе.
    «Что может, – говорит Полкан, – приятней быть.
    Как с другом сердце к сердцу жить;
    Во всем оказывать взаимную услугу;
    Не спать без друга и не съесть,
    Стоять горой за дружню шерсть
    И, наконец, в глаза глядеть друг другу,
    Чтоб только улучить счастливый час,
    Нельзя ли друга чем потешить, позабавить,
    И в дружнем счастье все свое блаженство ставить!
    Вот если б, например, с тобой у нас
    Такая дружба завелась:
    Скажу я смело,
    Мы б и не видели, как время бы летело». –
    «А что же? это дело! – Барбос ответствует ему: –
    Давно, Полканушка, мне больно самому,
    Что, бывши одного двора с тобой собаки,
    Мы дня не проживем без драки;
    И из чего? Спасибо господам:
    Ни голодно, ии тесно нам!
    Притом же, право, стыдно:
    Пес дружества слывет примером с давних дней.
    А дружбы между псов, как будто меж людей,
    Почти совсем не видно». –
    «Явим же в ней пример мы в паши времена, –
    Вскричал Полкан: – дай лапу!» – «Вот она!»
    И новые друзья ну обниматься,
    Ну целоваться;
    Не знают с радости, к кому и приравняться:
    «Орест мой!» – «Мой Пилад!» Прочь свары,
    зависть, злость!
    Тут повар, на беду, из кухни кинул кость.
    Вот новые друзья к ней взапуски несутся:
    Где делся и совет и лад?
    С Пиладом мой Орест грызутся, –
    Лишь только клочья вверх летят;
    Насилу наконец их розлили водою.
    Свет полон дружбою такою.
    Про нынешних друзей льзя молвить, не греша.
    Что в дружбе все они едва ль не одинаки:
    Послушать – кажется, одна у них душа, –
    А только кинь им кость, так что твои собаки!

    Старик и трое молодых

    Старик садить сбирался деревцо.
    «Уж пусть бы строиться; да как садить в те лета,
    Когда уж смотришь вон из света! —
    Так, Старику смеясь в лицо,
    Три взрослых юноши соседних рассуждали. —
    Чтоб плод тебе твои труды желанный дали,
    То надобно, чтоб ты два века жил.
    Неужли будешь ты второй Мафусаил[68]?
    Оставь, старинушка, свои работы:
    Тебе ли затевать толь дальние расчёты?
    Едва ли для тебя текущий верен час?
    Такие замыслы простительны для нас:
    Мы молоды, цветём и крепостью и силой,
    А старику пора знакомиться с могилой».

    «Друзья! – смиренно им ответствует Старик, —

    Издетства я к трудам привык;
    А если оттого, что делать начинаю,
    Не мне лишь одному я пользы ожидаю,
    То, признаюсь,
    За труд такой ещё охотнее берусь.
    Кто добр, не всё лишь для себя трудится,
    Сажая деревцо, и тем я веселюсь,
    Что если от него сам тени не дождусь.
    То внук мой некогда сей тенью насладится,
    И это для меня уж плод.
    Да можно ль и за то ручаться наперёд,
    Кто здесь из нас кого переживёт?
    Смерть смотрит ли на молодость, на силу,
    Или на прелесть лиц?
    Ах, в старости моей прекраснейших девиц
    И крепких юношей я провожал в могилу!
    Кто знает: может быть, что ваш и ближе час
    И что сыра земля покроет прежде вас».
    Как им сказал Старик, так после то и было,
    Один из них в торги пошёл на кораблях;
    Надеждой счастие сперва ему польстило;
    Но бурею корабль разбило, —
    Надежду и пловца – всё море поглотило.
    Другой в чужих землях,
    Предавшися порока власти,
    За роскошь, негу и за страсти
    Здоровьем, а потом и жизнью заплатил.
    А третий – в жаркий день холодного испил
    И слёг: его врачам искусным поручили,
    А те его до смерти залечили.
    Узнавши о кончине их,
    Наш добрый Старичок оплакал всех троих.

    Стрекоза и муравей

    Попрыгунья Стрекоза
    Лето красное пропела;
    Оглянуться не успела,
    Как зима катит в глаза.
    Помертвело чисто поле;
    Нет уж дней тех светлых боле,
    Как под каждым ей листком
    Был готов и стол и дом.
    Всё прошло: с зимой холодной
    Нужда, голод настаёт;
    Стрекоза уж не поёт:
    И кому же в ум пойдёт
    На желудок петь голодный!
    Злой тоской удручена,
    К Муравью ползёт она:
    «Не оставь меня, кум милой!
    Дай ты мне собраться с силой
    И до вешних только дней
    Прокорми и обогрей!»
    «Кумушка, мне странно это:
    Да работала ль ты в лето?» —
    Говорит ей Муравей.
    «До того ль, голубчик, было?
    В мягких муравах у нас
    Песни, резвость всякий час,
    Так, что голову вскружило».
    «А, так ты…» – «Я без души
    Лето целое всё пела».
    «Ты всё пела? это дело:
    Так поди же, попляши!»

    Тришкин кафтан

    У Тришки на локтях кафтан продрался.
    Что долго думать тут? Он за иглу принялся:
    По четверти обрезал рукавов —
    И локти заплатил. Кафтан опять готов;
    Лишь на четверть голее руки стали.
    Да что до этого печали?
    Однако же смеётся Тришке всяк,
    А Тришка говорит: «Так я же не дурак
    И ту беду поправлю:
    Длиннее прежнего я рукава наставлю».
    О, Тришка малый не простой!
    Обрезал фалды он и полы,
    Наставил рукава, и весел Тришка мой,
    Хоть носит он кафтан такой,
    Которого длиннее и камзолы.
    Таким же образом, видал я, иногда
    Иные господа,
    Запутавши дела, их поправляют,
    Посмотришь: в Тришкином кафтане щеголяют.

    Фортуна и нищий

    С истертою и ветхою сумой
    Бедняжка-нищенький под оконьем таскался
    И, жалуясь на жребий свой,
    Нередко удивлялся,
    Что люди, живучи в богатых теремах,
    По горло в золоте, в довольстве и сластях,
    Как их карманы ни набиты,
    Еще не сыты!
    И даже до того,
    Что, без пути алкая
    И нового богатства добывая,
    Лишаются нередко своего
    Всего.
    Вон бывший, например, того хозяин дому
    Пошел счастливо торговать;
    Расторговался в пух. Тут, чем бы перестать
    И достальной свой век спокойно доживать,
    А промысел оставить свой другому, -
    Он в море корабли отправил по весне;
    Ждал горы золота; но корабли разбило;
    Сокровища его все море поглотило;
    Теперь они на дне,
    И видел он себя богатым, как во сне.
    Другой, тот в откупа пустился
    И нажил было миллион,
    Да мало: захотел его удвоить он,
    Забрался по уши и вовсе разорился.
    Короче, тысячи таких примеров есть;
    И поделом: знай честь!
    Тут Нищему Фортуна вдруг предстала
    И говорит ему:
    «Послушай, я помочь давно тебе желала;
    Червонцев кучу я сыскала;
    Подставь свою суму;
    Ее насыплю я, да только с уговором:
    Все будет золото, в суму что попадет,
    Но если из сумы что на пол упадет,
    То сделается сором.
    Смотри ж, я наперед тебя остерегла:
    Мне велено хранить условье наше строго,
    Сума твоя ветха, не забирайся много,
    Чтоб вынести она могла».
    Едва от радости мой Нищий дышит
    И под собой земли не слышит!
    Расправил свой кошель, и щедрою рукой
    Тут полился в него червонцев дождь златой:
    Сума становится уж тяжеленька.
    «Довольно ль?»- «Нет еще».- «Не треснула б».- «Не бойсь».
    «Смотри, ты Крезом стал».- «Еще, еще маленько:
    Хоть горсточку прибрось».
    «Эй, полно! Посмотри, сума ползет уж врозь».
    «Еще щепоточку». Но тут кошель прорвался,
    Рассыпалась казна и обратилась в прах,
    Фортуна скрылася: одна сума в глазах,
    И Нищий нищеньким по-прежнему остался.

    Щука

    На Щуку подан в суд донос,
    Что от неё житья в пруде не стало;
    Улик представлен целый воз,
    И виноватую, как надлежало,
    На суд в большой лохани принесли.
    Судьи, невдалеке сбирались;
    На ближнем их лугу пасли;
    Однако ж имена в архиве их остались:
    То были два Осла,
    Две Клячи старые, да два иль три Козла;
    Для должного ж в порядке дел надзора
    Им придана была Лиса за Прокурора.
    И слух между народа шёл,
    Что Щука Лисыньке снабжала рыбный стол;
    Со всем тем, не было в судьях лицеприязни,
    И то, сказать, что Щукиных проказ
    Удобства не было закрыть на этот раз.
    Так делать нечего: пришло писать указ,
    Чтоб виноватую предать позорной казни
    И, в страх другим, повесить на суку.
    «Почтенные судьи! – Лиса тут приступила. —
    Повесить мало, я б ей казнь определила,
    Какой не видано у нас здесь на веку:
    Чтоб было впредь плутам и страшно и опасно —
    Так утопить её в реке». – «Прекрасно!» —
    Кричат судьи. На том решили все согласно,
    И Щуку бросили – в реку!

    Щука и кот

    Беда, коль пироги начнёт печи сапожник,
    А сапоги тачать пирожник,
    И дело не пойдёт на лад.
    Да и примечено стократ,
    Что кто за ремесло чужое браться любит.
    Тот завсегда других упрямей и вздорней;
    Он лучше дело всё погубит
    И рад скорей
    Посмешищем стать света,
    Чем у честных и знающих людей
    Спросить иль выслушать разумного совета.
    Зубастой Щуке в мысль пришло
    За кошачье приняться ремесло.
    Не знаю: завистью ль её лукавый мучил,
    Иль, может быть, ей рыбный стол наскучил?
    Но только вздумала Кота она просить,
    Чтоб взял её с собой он на охоту,
    Мышей в анбаре половить.
    «Да, полно, знаешь ли ты эту, свет, работу? —
    Стал Щуке Васька говорить. —
    Смотри, кума, чтобы не осрамиться:
    Недаром говорится,
    Что дело мастера боится».
    «И, полно, куманёк! Вот невидаль: мышей!
    Мы лавливали и ершей».
    «Так в добрый час, пойдём!» Пошли, засели.
    Натешился, наелся Кот,
    И кумушку проведать он идёт;
    А Щука, чуть жива, лежит, разинув рот, —
    И крысы хвост у ней отъели.
    Тут, видя, что куме совсем не в силу труд,
    Кум замертво стащил её обратно в пруд.
    И дельно! Это, Щука,
    Тебе наука:
    Вперёд умнее быть
    И за мышами не ходить.


    Если Вам у нас понравилось - поделитесь со своими друзьями в социальных сетях!


    Для тренировки логического мышления рекомендуем Вам поиграть в увлекательную игру "Поймай кота"

    Не забудьте зарегистрироватьсячтобы получать новости и обновления сайта прямо на почту.

    С уважением, Жирафенок!


    Оставить комментарий

    ;-) :| :yes: :x :twisted: :thank_you: :swimming: :surprise: :sun: :study: :snitch: :sms: :smile: :singing: :shock: :secret: :scenic: :say_nothing: :sad: :rose: :roll: :reading: :razz: :raining: :oops: :o :no: :mrgreen: :morning: :lol: :laughting: :kiss: :idea: :idea1: :hello: :happy_birthsday: :grin: :google: :good: :football: :flowers: :exercises: :evil: :cry: :creation: :cool: :control: :arrow: :Thank_You: :???: :?: :!:

    Поиск по сайту
    Связаться с нами

    Ваше имя*

    Электронная почта*

    Тема сообщения

    Текст сообщения:

    Яндекс.Метрика